Сибирский приключенческий роман 2 - Галина Алексеевна Беломестнова

В начале марта, как он предполагал, считая зарубки на входной плахе, кончились все запасы еды, оставалось только немного кислой-прекислой брусники. Виктора силком выводил на улицу, находил посильное занятие — собирать хворост, отгребать снег, ходить за водой к проруби, которую подновлял каждый день, чувствуя, как слабеют руки от ударов самодельной пешней. Река в самой глубокой яме у правого берега промерзла почти до самого дна, воду приходилось начерпывать ковшиком.

Об охоте Цукан не мечтал, снег глубокий, не пробраться по лесу.

На улице ветрено, взялся чинить санки, которые соорудил из куска самолетной обшивки, прямо у перегородки в углу. Раз-другой стукнул по металлу — в бревенчатом полу образовалась щель. Приподнял плаху метровой длины, а там ниша и второе дно. Увидел две большие жестяные банки и третью поменьше — расписную, в таких когда-то чай продавали. Едва взял в руки чайную — сразу по весу угадал, что в банке золото и килограмма три не меньше. Золото поворошил, удивляясь крупнозернистости шлиха. Поставил банку на место, еще не понимая, радоваться такой находке или горевать, потому что у любого клада есть хозяин, иногда мифическое заклятье, как рассказывают старые промысловики. А начнешь сдавать государству — сто вопросов и самый первый: где украл?

В большой металлической банке, когда вскрыл, оказался сахар, в другой — какое-то зерно. Всё это как дар божий и если бы верил в Христа, как мать родная Фрося, то непременно бы перекрестился. Зерно буро-коричневое, но не пшеница. Отсыпал в миску, залил горячей водой — и на печку. Дров подбросил. В кружке намял брусники, бросил туда кусок сахару, залил чаем.

Виктора услышал по звуку протеза на деревянном настиле. Он, не раздеваясь, уселся на стуле.

— Воды в баню принес, но мыться сил нет…

— На-ка вот хлебни.

Виктор осторожно сделал глоток один-другой. Удивленно вскинул голову: «Что за чудо?»

Цукан рассмеялся, как не смеялся давно.

— А кашки хочешь?.. Тогда раздевайся.

Соль давно кончилась, но рисовая каша с подслащенным чаем казалась им сказочным блюдом. Цукан рассказал, как обнаружил неприкосновенный запас геолога Алонина. Виктор, слушая, вылизывал до блеска свою миску, как это делали доходяги в трудовом лагере, и думал, что мог бы съесть полведра такой каши. Ему давно не снилась невеста, приятели, снилась только еда, от чего по утрам портилось настроение, и если бы не надоедливый Федорыч, он лежал бы здесь в домике, вставая только по малой нужде, а по большой, казалось ему, не ходил очень давно.

Первое время читал книжку по геологии при свете масляной коптилки, но там было много непонятных слов, их не мог пояснить даже Аркадий Цукан, хотя просил каждый раз зачитать весь абзац целиком, ему нравились эти слова про тектонические сдвиги горных пород в периоды мезозоя и прочих зозоев. Сам Федорыч мог прочитать с трудом полстраницы, подслеповато щуря глаза, только при дневном освещении.

Когда Виктор жил в городе, то не представлял, как это тоскливо, неделя за неделей только снег, холод и дровяная ненасытная печка. И бранчливый старик, который храпит по ночам, а потом встает ни свет ни заря, громыхает дверью, дровами. Однажды, когда взял нечаянно оставленный про запас кусок рыбы, жестко оттянул ладонью вдоль спины и слова сказал обидные, нехорошие на своем лагерном жаргоне. «Такой и убить может», — подумал Виктор в ту минуту. Однажды спросил, как бы невзначай:

— Федорыч, а ты убивал людей?

— На войне приходилось. — Он посмотрел куда-то, похоже, внутрь себя самого, припоминая, то давнее. — Однажды выскочили вдоль траншеи на пулеметное гнездо, а у самоходки пулемета нет, только гаубица, ну и пришлось давануть двух фрицев. Одного сразу гусеницей размяли, а второму лишь ногу переломали. Слышу вопит немец: «О, майн гот!», и еще что-то протяжное. Я крутанул самоходку на месте, триплекс поднял, чтобы додавить гада, но лучше б не делала этого. Долго потом лицо немца мерещилось. Это война с немцами, там понятно. А в лагерях колымских свои же друг друга убивали за понюх табака. Раз мы с Колькой Маркеловым от шакалов ссученых отбивались возле копра у шахты. Хотели валенки, что мать ему прислала в посылке, отобрать. Я одному из них: не подходи! В руке камень держу на замахе. А он этак вразвалочку идет на меня, заточкой поигрывает. Если замахнулся, то не межуйся. Череп ему пробил. Блатаря в лазарет, а меня в бур. Приговорили блатные к расправе, но случай помог, этап собрали в лагерный пункт на Теньку.

Витя слушал и не мог понять, кто он такой, Аркадий Цукан: фронтовик, зэк колымский, старатель? Отец, работавший инструктором в горкоме, всегда говорил: раз посадили в тюрьму — значит, виноват. Разговоры о репрессиях на корню пресекал. С матерью, бывало, как сцепятся в споре про советскую власть, и тогда у отца главный довод: подкулачница, родитель твой богатым стать захотел, землею владеть! Вот и раскулачили вас. Старшая сестра за мать начинает заступаться, а он всегда отцу потакал и сестру дразнил: «Лизка — подкулачница, подкулачница».

Утром пораньше встал Витька без понуканий, дров притащил, золу из печки выгреб, чем удивил Цукана, но виду он не подал. Чаю попили сладкого и вроде бы в домике посветлело. Решил Цукан пройтись по лесу, где специальных лунок наделал для куропаток в твердом снегу. Лунка круглая с ровными краями под литровую банку. Внизу семена от шишек насыпаны. Птица глупая, любопытная, в лунку нырк, а обратно никак. В феврале после метели двух штук подловил.

Обошел прибрежную долину на самодельных снегоступах, умаялся. А нет ничего. И вдруг стайка русловок, похоже, лиса их спугнула, прямо по курсу вираж заложили — и в снег. Выждал немного и пошел по своим же следам. И вот она, куропаточка, барахтается в лунке, а выскочить не может. Сама белая, а под крыльями розовый подпушек. Когда их из ружья бьешь, то никакой жалости, а в руки взял теплый пушистый комок, крутнул головенку — и сразу досада на себя самого.

Витю заставил куропатку ощипать — все парень при деле, а то в последнее время закис, молчит, бороденку козлиную поглаживает. Книжки читать отказывается. Цукан взялся баню топить. Как ни тяжело, а надо помыться и бельишко постирать, а то вши заведутся, и вовсе беда. Когда ходил к самолету в начале зимы, набрал из чемоданов и сумок трусов, рубашек, носков, свое ли чужое, тут не до форсу. И плотик аварийный еще один