Сибирский приключенческий роман 2 - Галина Алексеевна Беломестнова

— Не пыли, Витя. Обычно по осени вода прибывает обильно, а тут, видишь, полный застой. Воды кот наплакал. Даже бечевой по камням не протащим. Да и без сапог, как пойдешь? У тебя ботинок совсем прохудился… Я ведь предлагал тебе меховые сапожки с пилота.

— Да чтоб я с мертвеца!..

— Ты, как овца. О спасении думать нужно, а не о мертвецах. Они не кусаются. Придется снова идти к самолету, как река встанет. Масла из гидравлики скачаю для светильника, обувь, одежку соберу, провода, может, резину дельную на самострел найду…

— Как же потащишь всё на себе?

— Санки сооружу из обшивки. Они по льду и снегу лихо пойдут.

Виктор ушел с утра за грибами в ближний распадок, но вскоре приковылял с испуганным лицом. Стал объяснять, что нарвался на медведей. «Хруст стоит громкий…»

Аркадий прихватил самодельную пику — сосновую жердь с прикрученным в расщеп напильником на конце. Пошли осторожно, стараясь не шуметь. Действительно, хруст стоял громкий. Вскоре в одном из прогалов Цукан разглядел ветвистые рога и самого лося, а сзади самку с теленком. Семейка кормилась грибами, закусывая их ветками низкорослого березового подроста. Северо-восточный ветер относил в сторону запахи, звуки, что позволило подойти близко. Но стоило Виктору запнуться протезом о валежину, лось тут же вскинул голову, издал звук похожий на ржание. Самка с лосенком ломанулась сквозь кусты по распадку, а лось, выдержав короткую паузу, потрусил следом.

Виктор удивился, с какой легкой стремительностью эти лесные коровы передвигалась по лесу, а Цукан подумал, что если добыть теленка, то хватило бы на всю зиму.

— Увидишь рогатых медведей или мохнатых, кричи громче, Витек. Они по осени сытые, не нападают.

Виктор в ответ пробурчал: «Ох, надоели мне эти грибы». Но спорить не стал, заковылял по распадку, припадая на правую ногу. «А все же я сумел», — не удержался, похвалил себя Аркадий Цукан, вспомнив ту жуткую операцию.

Разом похолодало. Стали по вечерам подтапливать печь. Открыв дверцу печи, Цукан пытался читать записи в полевой книжке геолога, сделанные карандашом неразборчивой скорописью. Письма и дневник в кожаном переплете с красивой застежкой отложил на потом. Внимательно изучил самодельный план местности с Шайтан-горой, которая находилась неподалеку, и понял, что на ней помечена поисковая шурфовочная сетка. Его интересовали результаты проб по шурфам. Когда нашел полевой дневник, стало понятно, что здесь обнаружили стволовое рудное золото, а вниз по ручью Удачливый в правой бортовой струе содержание россыпного золота доходило до четырех граммов на шесть пудов пробуторенного песка. Такое и на Золотой Теньке редко встречалось. Похоже, начали разработку месторождения ручным способом… Что-то произошло с геологом Алониным, иначе бы он не оставил здесь полевые дневники, образцы рудного золота. Болезнь? Да, могло быть. Но рабочие тогда непременно вскрыли бы сундук, забрали документы. Бандиты? Он слышал историю про китайских контрабандистов, таскавших золото с Бодайбо в обмен на спирт. Еще страшнее хунхузы… Но это кончилось в конце двадцатых годов.

Парню не стал рассказывать про месторождение с привычным: мало ли что может случиться… Трепанет, не подумавши, и сгинет, как это случалось не раз.

На плане местности с привязкой к азимуту была обозначена река Дялтула, плавной дугой огибавшая горный массив, правее река Саликаха, стремившаяся тоже на юго-восток и, возможно, впадавшая в Гилюй, что хотелось проверить, как и пройтись по ручью Удачливый с лотком и взять пробы на золото. Мыл мало-помалу несколько дней, пока река не оделась в ледяной панцирь. Примерно в середине октября по его подсчетам выпал снег, приглушив бурчание воды, крик надоедливых соек, шум ветвей.

Аркадий нашел в старом бараке котел, в нем артельщики, судя по всему, варили мясо, а им он вполне годился для бани. «Без бани нам нельзя», — решил он окончательно и бесповоротно. Взялся разбирать обвалившийся потолок, крышу. Подручного материала хватало. Старье заставил Витьку рубить на дрова и тут же пожалел об этом.

— Вторую ногу оттяпаешь, студент хренов! Топором бей вкось, врубайся с двух сторон.

Цукан ругался, показывал снова и снова, а Витька все одно тюкал поперек.

— Ладно, таскай лучше сухостой и складывай под навес, зимой всё сгодится.

Врезал три лаги в верхние венцы, перекрыл жердями. Гвоздей не было, поэтому с односкатной крышей пришлось повозиться, сажая каждое бревно на деревянные шпунты. Проволокой прикрутил к жердям сосновый лапник, чтобы держался снег. Подновил каменную печь, сбоку установил котел для воды, соорудил полку из тех бревен, что валялись в бараке. Грубовато, но если застелить бревна хвойными ветками, а сверху кинуть кусок резинового плотика, то вполне комфортно. Вторую часть плотика, которая не прохудилась об камни, приспособил, как резервуар для воды. И чем больше думал о первой помывке, тем сильнее чесалось тело и голова.

С утра пораньше взялся топить баню, завесив низенький вход холстинкой, которую нашел в доме. Дважды согнал паром угарный газ, затем позвал парня, усадил на полку.

— Ложись, грейся. Мочалка вон травяная.

— Как же без мыла-то? — запротестовал Виктор.

— А вон, в котелке я заранее замочил золу. Щелоком можно мыть голову.

Виктор скривил губы: «Этой грязной водой мыть голову?»

Цукан не знал, как объяснить про щелок, сказал: «В войну мыло исчезло, так в деревнях щелочной водой спасались — и никаких вшей. А что мутная, то не беда. Чистой водичкой сполоснешь, волосенки, как шелк станут».

Отмытого, краснощекого парня отвел в дом, а сам вновь вернулся в баньку и парился, парился долго, пока кипела на камнях вода, выбрасывая клубы пара. С удовольствием повалялся в снегу и снова прилег на полог, приоткрыв холстинку, чтоб не задохнуться.

Потом неторопливо пил чай с травами и смородиновым листом, щипал надоевшую вяленую рыбу и мечтал о сухарях, и даже представил их хруст, вкус и тут же мазнул ладонями по лицу, прогоняя видение. Виктор растелешенный, в одних трусах спал, положив голову на сенную подушку, иногда дергал во сне обнаженной культей с багрово-синими шрамами. Цукан успел, нарезал зверобоя, душицы, тысячелистника, пижмы, развесил охапки вдоль стены и под потолком, опасаясь мышиных проказ. Из этой же травы соорудил две подушки, связав охапки между собой тальниковым прутом — жестковато, но зато духовито. Сидел на настоящем стуле, удивляясь тому, что геолог был, видать, барин, если заставил навьючивать на лошадей стулья, оборудование, книги. А, возможно, они завозили все это на волокушах ранней весной по льду и снегу.

За себя не боялся, на Колыме сколько лет на хлебе и баланде выживал, и то не досыта. А парню на подножном корму будет непросто, — это хорошо