Огни в Снежном - Николай Васильевич Угловский

уже в полной темноте, показались огни посёлка. Володя не зря похвалился перед Галей, сравнив Снежный с городом. У посёлка были все данные, чтобы превратиться в ближайшем будущем в настоящий город: прямые улицы, двухэтажные дома, магазины, школа, просторный клуб с библиотекой. А ведь прошло всего лишь семь лет с тех пор, как здесь появились первые бараки лесорубов… Особенно радовали Володю частые паровозные гудки и множество электрических огней на путях. Огни эти не гасли до утра, и любой житель, выйдя в полночь на улицу, невольно забывал о том, что вокруг посёлка на сотни километров раскинулась тайга. О ней вспоминали, лишь когда смотрели на каргу области. Снежный на карте был обозначен маленькой точкой, затерявшейся на зелёном фоне лесных массивов. И сколько таких точек было на карте! Скоро, пожалуй, Снежный уже не изобразишь точкой, для него потребуется кружочек покрупнее — такой, например, каким принято обозначать районный центр. И тогда наверняка не придётся ходить пешком, — не одна теплушка, а пассажирские поезда будут отправляться по точному расписанию в Снежный.

Улицы посёлка, хотя и ярко освещенные, были в этот час безлюдны. Лесорубы, только что вернувшиеся с работы, меняли намокшую одежду, мылись, ужинали. Проходя мимо конторы, Володя едва удержался, чтобы не зайти и не заглянуть на показатели вчерашней выработки потоков. «Ладно, узнаю у ребят», — решил он, надеясь в глубине души, что новости будут неплохими. Впрочем, нетерпение, с каким Володя спешил домой, объяснялось и тем, что за эти три дня он попросту соскучился по друзьям.

В комнату Володя зашёл без стука и потому застал ребят, занимавшихся каждый своим делом. Федя Куканов сидел перед зеркалом с намыленным подбородком и с бритвой в руке, Шурик Снопков пришивал подворотничок к гимнастёрке, а Теребов, по обыкновению, валялся на койке, даже не сняв мокрых валенок. Юрка Теребов первым увидел входившего в комнату Володю и приветствовал его каверзным вопросом:

— А, жених явился! А где же невеста?

— Таким рябым, как ты, что-то боязно невесту показывать, — ещё испугается и обратно уедет, — сердито ответил Володя, недолюбливавший слесаря за излишнюю болтливость и привычку всюду совать свой нос.

— Нет, взаправду? Привёз? Вот это — да! — бросив гимнастёрку, воскликнул Шурик Снопков. — Где же она? В комнате у девчат?

— Да вам не всё ли равно? — сердито проговорил Куканов, вытирая лицо мокрым полотенцем. — Ишь, обрадовались, как будто для них невесту привезли. — Он протянул Володе обнажённую до локтя руку и радушно сказал: — Ну, с приездом, дружище. Как твои дела с Галей? В порядке?

— Само собой, — кивнул Володя. — Вот обзаведусь собственной квартирой и сразу пошлю ей вызов.

— Значит, не приехала? — протянул Теребов и многозначительно добавил: — Ну, я так и думал… Кому же охота за лесоруба идти?

— Это, брат, не твоего ума дело, — неокрепшим тенорком произнёс Шурик Снопков. Он откусил нитку, надел гимнастёрку и подошёл к зеркалу. Повидимому, гимнастёрка была с чужого плеча, так как рукава пришлось подвернуть, зато воротник плотно облегал шею, и Шурик остался вполне доволен своей работой. Как все молодые люди, не бывавшие в армии, а тем более на фронте, Шурик предпочитал военную одежду всякой другой; впрочем, в гимнастёрке он действительно казался и выше, и солиднее. Подпоясавшись широким офицерским ремнём (подарок старшего брата), Шурик старательно пригладил ладонью спутавшиеся под шапкой волосы и лишь после этого спросил Володю:

— А то самое, что я заказывал, привёз?

— Как же! Подожди минутку, вот разденусь, покажу. И твой, Федя, заказ выполнил, не знаю только — понравится ли. Открывай-ка чемодан.

— С этим успеется, — сказал Куканов. — Ты ведь, наверно, есть хочешь? Пешком шёл? Ну, вот… Шурик, беги в столовую за ужином, живо.

— Сейчас, — схватив шапку, отозвался тот. — Постой, а посуду где взять?

— У девчат попроси.

Шурик выбежал в коридор.

«Беда с этой посудой, — внезапно подумалось Володе. — Даже кружки своей не имеем, всё казённое. Приедет Галина, а у меня ни кастрюли, ни тарелки. Надо, пожалуй, обзавестись своим хозяйством».

— Что нового в городе? Где был, кого видел? — заговорил Куканов, щуря тёмные глаза и пододвигая Воронкову стул. — Садись, рассказывай. У нас всё пока по-старому, похвастаться особо нечем. Вчера, правда, отгрузили сто десять кубометров, а сегодня опять едва до ста дотянули. Я только семь рейсов сделал, а мог бы пятнадцать. Одним словом, больше стоял, чем работал.

— Плохо, — нагнувшись над чемоданом, глухо сказал Володя. — Я тоже новостей особых не привёз. Не за тем ездил, сам понимаешь… Был в своей школе ФЗО, с ребятами потолковал. Смышлёный народ. Пришлось, конечно, кое-что на деле показать, а то, знаешь, иные пилу в руки взять боятся. Жаль, тебя не было, там у них новенький трактор стоит, ты мог бы показать своё искусство.

Наконец, он вытащил из груды свёртков один, подал его Куканову.

— Вот возьми. Эти сапоги были на заказ сшиты, я перехватил. Хром — первый сорт.

— Спасибо.

Куканов не спеша взял свёрток, скрывая радость, ощупал сквозь бумагу покупку и, не развернув, положил на койку.

— Да ты примерь, может, они на ногу не полезут, — рассмеялся Теребов, суетливо помогая Володе разбирать остальные обновки. — Что ты стесняешься, чудак? Никто не отнимет твоих сапог, не бойся. Ах, да, я и забыл. Ты же, наверно, Женечку Милютину ждёшь? Давай я сбегаю за ней, пускай полюбуется. А то она, поди, думает, что тебе нечего надеть, потому и отказывается с тобой танцевать.

— Не твоё это дело, понял? — внушительно сказал Федя и, скрипнув стулом, поднялся, отошёл от стола к окну.

Был он невысок, одинаково широк и в плечах, и в пояснице, оттого казался угловатым и неуклюжим. Лицо Куканова соответствовало его фигуре — такое же крупное, угловатое, но в то же время выразительное. Такое лицо, увидев однажды, не забудешь долго, оно не затеряется среди других. Чёрные, сросшиеся на переносье брови, резко очерченный подбородок, высокий смуглый лоб и неизменная сдержанность в проявлении чувств придавали Куканову вид мужественный, даже строгий.

Вернувшемуся с ужином Шурику Володя также вручил свёрток, сказав при этом:

— Моему помощнику — к дню рождения.

— Почему же к дню рождения? — удивился тот. — День моего рождения в феврале.

— А это авансом, в феврале-то я могу про этот день и забыть.

От радости Шурик чуть не выронил кастрюлю из рук. Наскоро поставив её на стул, он взял свёрток и поспешно разорвал упаковку.

— Мать честная! Шапка! А рубашка где? Я же рубашку шёлковую просил купить.

Его подвижное лицо выразило крайнее недоумение, хотя глаза, рассматривавшие подарок, восхищённо сияли.

— Ничего шапка, котиковая вроде, — сказал Теребов, втайне завидуя Шурику.

— Это тебе