Член палаты Мильтоун - Джон Голсуорси

Мужчина, сидевший слева от камина, был средних лет и производил впечатление сильного, крепкого и здорового человека, с лицом сангвиника, вспыхивающим при малейшем поводе. У него были голубые глаза и светлые, почти рыжие волосы. Его пышные усы топорщились и придавали его лицу несколько вызывающее, дерзкое выражение.

Тот, который сидел справа, казался моложе. Он был высок ростом и очень тонок. Он сидел, согнувшись в маленьком кресле, обвив руками колени и тоже смотрел на огонь. На его худом, гладко выбритом лице блуждала улыбка, а глубоко сидящие, очень живые глаза слегка блестели и казались красивыми.

Эти два человека, так удивительно непохожие, сошлись здесь, по-видимому, на нейтральной почве. Они взглядывали друг на друга, точно два враждующих пса, понимающих, однако, что здесь они не могут вцепиться друг в друга. А женщина, сидевшая между ними, не спускала глаз с обоих, точно и в самом деле опасалась столкновения.

– Итак, мистер Куртье, – проговорил молодой человек сухим, ироническим тоном, который так же, как и его холодная усмешка, скрывал горячность его натуры, – все, что вы говорили до сих пор, сводится лишь к защите так называемого либерального принципа, как вы сами видите. Извините же мою наивность, но мне кажется, что, так как этот принцип является лишь продуктом философских умозаключений, то он оказывается несостоятельным, как только вопрос переходит на почву практических дел.

Мужчина с рыжими усами иронически рассмеялся.

– Великолепно. И я ничуть не опровергаю этого. Но, ведь, сущность всякой политики составляет компромисс, и такие верховные жрецы своей касты и идеи власти, как вы, лорд Мильтоун, так же мало способны на компромисс, как и любой проповедник либеральной идеи.

– Я не согласен.

– Согласны вы или нет, это – все равно, но ваше отношение к общественным делам напоминает отношение церкви к вопросу о браке и разводе; церковь столь же далека от действительной жизни в этом вопросе, как и проповедник свободной любви, поэтому она не соприкасается с действительностью.

Смертный приговор вашей точке зрения заложен в ней самой, в ее чрезмерной жестокости и отдаленности от вещей, чтобы понимать их. А если вы не понимаете, то вы не можете управлять. Вы можете с такой же пользой сидеть, заложив руки в карманы, как и заниматься политикой, имея такие взгляды.

– Я думаю, что мы никогда не сойдемся с вами.

– Может быть… Допускаю, что я делаю вам слишком большой комплимент. Но, во всяком случае, вы – патриций.

Темноволосая и темноглазая женщина вздрогнула и подняла руки, точно она хотела предупредить дальнейший обмен резкостей.

Рыжий человек встал и почтительно заметил:

– Мы утомляем своими спорами миссис Ноэль. Спокойной ночи, Одри. Мне уже давно пора уходить.

Подойди к стеклянной двери, открывающейся в сад, он не мог удержаться, чтобы на прощание не нанести еще одного удара своему противнику. Стоя на пороге, он проговорил:

– Я хотел сказать вам, лорд Мильтон, что ваш класс, это – самый отсталый, самый жесткий и вредный класс в государстве, и будет по меньшей мере удивительно, если он не отучит вас от поэтических мечтаний. Прощайте.

С этими словами он спрыгнул на лужайку и исчез в темноте.

Молодой человек сидел неподвижно. Вдруг свет от огня, вспыхнувшего в камине, озарил его лицо и заиграл на его губах. Он поднял голову и проговорил:

– Вы верите этому, миссис Ноэль?

Одри Ноэль улыбнулась, затем встала и подошла к окну.

– Посмотрите-ка на мою миленькую ящерицу, сказала она. – Она каждый вечер является сюда.

На подоконнике, как раз в круге света, падавшего от лампы, сидела маленькая золотистая ящерица. Но, как только Мильтоун подошел к окну, она быстро шмыгнула в сторону и исчезла.

– Как тихо и мирно в вашем саду, – сказал Мильтоун и, нежно взяв руку миссис Ноэль, бережно поднес ее к своим губам и затем медленно подошел к двери.

Через несколько минут он скрылся в темноте, как и его противник.

В саду было тихо. Нигде не слышно было ни звука, не видно было огней. Казалось, все в природе отдыхало. Ночь как будто прислушивалась к биению сердца молодой женщины, стоявшей у окна и смотревшей на небо, в темной оправе которого сверкали звезды. Деревья точно заснули и стояли темные и неподвижные. Ни один лист не шевелился на них. Не слышно было птиц, и только тихое журчанье ручейка доносилось откуда-то издали…

Какими ничтожными и детскими казались все споры перед этим величием ночного безмолвия! Мир и спокойствие воцарилось кругом. Но женщина, прислонившаяся к двери, как будто не чувствовала этого. Ее руки дрожали и щеки пылали огнем, а с полуоткрытых губ сорвался не то вздох, не то стон…

Глава V

Евстафий Карадок, виконт Мильтоун, вел очень уединенную жизнь с тех пор, как начал сознательно относиться ко всем особенностям человеческого существования. Кроме Клифтона, мажордома его бабушки, у него не было в детстве никаких близких друзей. Все его няньки, гувернантки, учителя, по их собственному признанию, не понимали его и находили, что у него какой-то не по годам серьезный взгляд на вещи. Он даже пугал своих воспитателей своей скрытностью и способностью молча переносить всякое огорчение и даже страдание. Он был, однако, любимцем леди Кастерлей и поэтому проводил много времени в Равентэме. Ей правились сдержанность и серьезность мальчика, – качества, которых недоставало ее дочери.

Но юный Евстафий открывал свою душу только одному Клифтону, пятидесятилетнему человеку, с длинными черными бакенбардами с проседью, всегда державшему себя очень степенно. Часто сидя на буфете или на ручке огромного кресла в комнате Клифтона, мальчик говорил ему:

– Я рассказываю вам об этом, Клифтон, потому что считаю вас своим другом.

И Клифтон, склонив голову немного на бок и слушая с серьезным видом подчас довольно сбивчивые рассказы мальчика и его признания, отвечал неизменно:

– Конечно, милорд, – но еще чаще он говорил – Конечно, мой дорогой.

Было в этой дружбе что-то удивительно красивое и трогательное, потому что ни с той ни с другой стороны она никогда не переходила в пошлую фамильярность, сохраняя в то же время оттенок взаимного доверия и уважения.

С течением времени, следуя семейным традициям, Евстафий был отправлен в Гарроу. В этой школе он пробыл пять лет, но и там остался одиноким среди товарищей. Он не делал блестящих успехов в латыни и греческом языке, но свой родной язык изучил хорошо и под конец своего пребывания в школе поразил всех своим умением писать сочинения и произносить речи.