Член палаты Мильтоун - Джон Голсуорси

Школу он оставил без особенного сожаления. Но, когда он, сидя уже в поезде, издали увидел холм, покрытый деревьями, среди которых виделось старинное здание школы, то ему вдруг стало грустно, и, когда холм этот постепенно исчез из вида, то словно какой-то клубок подступил ему к горлу, и он забился в угол вагона, чтобы никто не заметил его волнения.

В Оксфорде он чувствовал себя счастливым, но сравнительно был тоже одинок. Именно там он развил себе способность к труду и дисциплинировал свою волю. Несмотря на то, что он плохо знал греческий и латынь и не любил эти предметы, он заставил себя заниматься ими и даже получил ученую степень. В студенческой жизни он почти не участвовал – редко показывался где-нибудь. Однако, он был все же известен, потому что обратил на себя внимание своею первой речью, сказанною в студенческом клубе «Union» во время дебатов о цензуре. Он выступил горячим защитником цензуры и, пожалуй, одержал бы даже победу, если бы не выступил с возражением один ирландец и не указал на опасность, грозящую в таком случае старому завету.

– Лучше такой риск, чем отсутствие всякого риска, – отвечал Мильтоун и с этой минуты приобрел известность среди оксфордцев.

Он пробыл четыре года в Оксфорде и, когда покинул его, то испытал такое чувство как будто лишился чего-то в жизни. В Оксфорде о нем составилось мнение как «о чудаке, который покажет себя со временем».

Как раз около этого времени у него произошел разговор с отцом очень характерный для обоих. Разговор этот происходил в библиотеке Монкленд Коурта в один ноябрьский вечер.

Высокая обширная комната была освещена огнем камина и восемью свечами, горевшими в тонких серебряных канделябрах, стоявших на каминной доске, украшенной резьбой. Над камином висел большой портрет кардинала Карадока, того самого, который пострадал в шестнадцатом веке за свою веру. Его аскетическое, истощенное лицо, с тонкой улыбкой на устах, взирало с высоты на сидящих в комнате лорда Валлейса и его сына, точно прислушиваясь к их разговору.

Отец и сын, вообще, виделись редко, а до этого разговора они даже довольно долго не виделись друг с другом; поэтому они не знали с чего начать. Наконец, лорд Валлейс первый прервал молчание:

– Ну, мой друг, что же ты теперь намерен делать? Я думаю, что тебе обеспечено место в парламенте, если ты захочешь выступить на выборах.

Да, – отвечал Мильтоун. – Но пока я еще не намерен вступать в парламент.

Лорд Валлейс с любопытством наблюдал сквозь тонкую струю сигарного дыма тощую, длинную фигуру сына, сидевшего напротив.

– Отчего? – наконец, спросил лорд Валлейс. – Может быть, ты думаешь, что должен раньше совершить кругосветное путешествие?

– Прежде, чем сам вступлю в него! – отвечал Мильтоун.

Лорд Валлейс насмешливо улыбнулся.

– В политике нет ничего, с чем бы ты не мог совладать сам, без чужой помощи, – заметил лорд Валлейс. – Сколько же тебе лет?

– Двадцать четыре.

– Ты выглядишь старше.

Глаза лорда Валлейса пытливо устремились на сына. Может быть, ему только показалось, что по лицу Мильтоуна скользнула усмешка.

– Может быть, моя теория покажется вам нелепой, – проговорил Мильтоун, – но я нахожу, что прежде надо хорошенько ознакомиться с условиями современной жизни. Я намерен посвятить этому пять лет.

– Потеря времени, – возразил лорд Валлейс, поднимая брови. – Ты гораздо больше будешь знать через пять лет, если теперь же вступишь в парламент. Ты чересчур серьезно относишься к делу.

– Без сомнения.

Несколько минут лорд Валлейс не находил ответа. Он был сбит с толку. Наконец, он сказал:

– Впрочем, как хочешь, голубчик.

Мильтоун готовил себя к политической деятельности в течение пяти лет не только во владениях своего отца, но и в лондонских трущобах, и в камерах судей. Он объездил Германию, Америку и британские колонии. Он читал много, но медленно и с одинаковым упорством как поэзию, так и труды по философии и социологии, по религии и истории. Но беллетристику, особенно иностранную, он не очень ценил. Страстно желал расширить свой кругозор и быть беспристрастным, он, однако, усваивал лишь то, что отвечало требованиям его натуры. Он бессознательно отбрасывал все, что противоречило его коренным убеждениям, вытекающим непосредственно из самых свойств его характера. Пренебрегая вульгарным блеском богатства и ранга, он в то же время был глубоко убежден в своей способности руководить, в своем духовном превосходстве над теми, кого он хотел облагодетельствовать своей политической деятельностью. Он не был лишен ума, но совершенно лишен был способности заглядывать внутрь себя и видеть то, что скрыто от взоров. Он видел прямые линии даже там, где был круг, и совершенно не замечал, что вселенная также состоит из двух символов, точка примирения которых еще не найдена. Таков был Мильтоун, когда депутат его родного округа был сделан пэром, и место его в парламенте стало вакантным.

Мильтоуну тогда уже минуло тридцать лет. Он никогда не был влюблен и вел абсолютно целомудренную жизнь, один только раз нарушив ее. Женщины боялись его, да, пожалуй, и он немного побаивался их. В теории женщина казалась ему привлекательной и желанной, на практике же она либо скоро надоедала, либо становилась грубой и неприятной. Он питал некоторую привязанность к своей младшей сестре Барбаре, но никогда не был близок со своею матерью, бабушкой или старшей сестрой Агатой.

Было даже странно видеть леди Валлейс с ее первенцем. Она отличалась экспансивностью, веселостью и общительностью, и ее сильная и здоровая натура нуждалась в постоянном обществе и откровенности. Но Мильтоун никогда не удостаивал ее своим доверием; даже когда был ребенком, он никогда не был откровенен с ней. Она, впрочем, не сердилась на него за это. Он всегда был странный мальчик – и больше ничего. Однако, ничто так не смущало ее, как его поведение с женщинами. Она находила это ненормальным и противопоставляла ему «нормальность» своего младшего сына и мужа. Именно это чувство и заставило ее так близко принять к сердцу его дружбу с «незнакомкой» и увидеть в этой дружбе опасность.

Знакомство Мильтоуна с миссис Ноэль произошло совершенно случайно. Как-то в декабре он поехал на ферму, где только что умер арендатор. Вдова встретила Мильтоуна в состоянии полнейшей растерянности. Мильтоун постарался успокоить ее насчет аренды, и, когда уже выходил, то в воротах встретился с какой-то дамой в меховой жакетке и шапочке, державшей на руках маленького плачущего мальчика, до крови разбившего себе лоб. Мильтоун взял ребенка на руки и пытался успокоить его. Он, однако, заметил, что незнакомка была очень мила. Выражение лица у нее было серьезное и кроткое. Он узнал