Член палаты Мильтоун - Джон Голсуорси

Спустя несколько дней он снова увидел ее. Она шла по деревне и остановилась у калитки одного коттеджа. Тогда он подошел к ней и спросил, не надо ли исправить крышу коттеджа? За этим последовал осмотр крыши, и они довольно долго, разговаривая, простояли у калитки. До сих пор он всегда вращался среди женщин своего круга, привыкших смотреть на себя, как на привилегированные создания. Миссис Ноэль была совсем другая. Она, очевидно, жила в уединении, вне светской жизни, и ее кротость и застенчивость производила чарующее впечатление на Мильтоуна. И вот благодаря случайности между этими двумя одинокими людьми возникла и быстро развилась дружба, подобно редкому, благоухающему цветку, выросшему, не сообразуясь с условиями местности и почвы. И эта дружба в короткий промежуток времени заполнила огромное пространство двух жизней.

Однажды она спросила его:

– Я думаю, вы слышали обо мне?

Мильтоун кивнул головой. Он, действительно слышал о ней от викария.

– Да… мне говорили.

– Но история довольно печальна, – сказал ему викарий. – Развод…

– То есть, она развелась или?..

Несколько мгновений викарий как будто колебался, затем ответил:

– О, нет… нет! Я уверен, что не она виновна. Прекрасная женщина, насколько я мог судить. Только она, кажется, не принадлежит к моей конгрегации…

Мильтоун удовольствовался этим. Когда она спросила его, знает ли он ее историю, то он ответил, что знает, потому что ни за что на свете не мог бы допустить ее снова вспоминать свое прошлое, что, разумеется причинило бы ей страдание. Какова бы ни была ее история, но она сама, наверное, не была достойна осуждения. И Мильтоун бессознательно представлял ее себе такою, какою, он хотел, чтобы она была. В ней он уже видел не обыкновенное человеческое существо, а воплощение своего идеала…

Через три дня после своей стычки с Куртье он снова сидел в маленьком белом коттедже, скрывавшемся за высокими стенами сада. Здесь все дышало уединением. Потонувший среди роз и зелени, окружавшей его со всех сторон, маленький домик со своими большими окнами и крыльцом старинного фасона казался как бы отрезанным от мира.

Мильтоун нашел миссис Ноэль за перешиванием какого-то платья. Она сидела, нагнувшись над работой, со свойственной ей грацией, но встала сейчас же, как только увидела его.

Он пришел к ней после целого дня утомительной предвыборной работы, после двух митингов, на которых ему порядочно-таки досталось, и чувствовал себя измученным и печальным. Смотреть на нее всегда было для него наслаждением, но никогда еще ее ласковое внимание и ее присутствие не действовали на него так успокоительно, как в данную минуту.

Растянувшись в удобном кресле, он слушал, как она играла на рояле. Над холмами, вдали, медленно всплывала луна, и точно какой-то прозрачный, серебристый туман окутывал все деревья в долине, сгущаясь книзу в настоящее белое покрывало. Наконец, луна показалась за большим развесистым липовым деревом выглядывая из-за его ветвей, и казалось, будто огромный светлый шар повис на темно-синем небе.

Мильтоун наблюдал игру света и теней и слушал музыку, чувствуя, как постепенно спокойствие снисходит в его душу.

Вдруг какие-то крики и пронзительное гиканье, доносившиеся издалека, нарушили гармонию музыки. Крики то замирали вдали, то опять возобновлялись…

Мильтоун встал.

– Очарование нарушено, – сказал он. – Миссис Ноэль, мне бы хотелось высказать вам то, что у меня на душе…

Она прекратила игру и, опустив руки на клавиши, сидела неподвижно, словно прислушиваясь к чему-то. Он смотрел на нее с глубоким и безмолвным обожанием.

В дверях раздался чей-то испуганный голос:

– О сударыня!.. О, милорд!.. Они напали на джентльмена там, на лугу.

Глава VI

Чарльз Куртье всегда изумлял своим поведением соотечественников. Они не решались смеяться над ним только потому, что про храбрость его и подвиги рассказывали чудеса. Говорили также, что он убил нескольких мужчин и любил многих женщин. Куртье был сыном одного оксфордского священника и с восемнадцати лет скитался по свету. Постоянное странствование стало также естественно для него, как для других сидение в какой-нибудь канцелярии. Он, однако, не извлек никакой существенной выгоды из своих странствований, не нажил капитала, от того что его темперамент соответствовал цвету его волос, который многие сравнивали с пламенем, пожирающим все. Его недостатки были явны для всех.

Он был неизлечимый оптимист и пламенный поклонник красоты, так что порою забывал, которую из женщин он любил больше. Сердце у него было горячее, он ненавидел хвастовство и обман и обыкновенно пренебрегал собственными интересами.

Он не был женат, имел много друзей и столько же врагов. Сам он был тверд, как сталь, но душа у него была раскалена до бела.

Пожалуй, можно было назвать непоследовательным то, что он добровольно принимавший участие в пяти войнах, теперь впутался в избирательную агитацию на дополнительных выборах в парламент только для того, чтобы служить делу мира. Но это была непоследовательность только кажущаяся. Он всегда боролся за слабейшую сторону, а именно таким проигрышным делом казалось ему теперь дело мира. Он не был ни великим политиком, ни оратором, но пламенный взгляд его глаз, подкрепляемый спокойною язвительностью его речей, всегда производил впечатление на слушателей. Вряд ли можно было найти другой уголок в Англии, где бы речи по поводу мира могли найти так мало сочувствия, как в этом округе. Мало было сказать, что Куртье был не популярен среди населения округа Бекландбюри, весьма положительного и деловитого, но отличавшегося тупостью и упорством.

Куртье вооружил жителей этого округа против себя тем, что попирал их укоренившиеся взгляды и вызвал их подозрительность. Они никак не могли понять, что он за человек. Хотя в Лондоне он был хорошо известен, так как его похождения и его книга: «Мир – погибшее дело» вызывало много толков в обществе, но в сельском округе, конечно, о нем не слыхали. А его вмешательство в дополнительные выборы казалось только лишним примером того, что он любит совать нос не в свое дело. Ведь, все знают, что нации могли бы и должны были бы жить в мире, но, ведь, также не подлежит сомнению факт, что этого никогда не бывает.

В Монкленде, почти сплошь представляющем владение Карадоков, конечно, нашлось очень мало людей, поддерживавших Куртье. Сначала проповедник мира возбудил только любопытство и насмешки, но вскоре эти насмешки перешли в угрозы; когда же поведение Куртье сделалось вызывающим, а речи его чересчур пламенными, то лишь своевременное вмешательство викария помешало слушателям расправиться с ним. Между тем, эти люди