Член палаты Мильтоун - Джон Голсуорси

привлекали его к себе с непреодолимою силой. Они казались ему солидными и независимыми. Ожидая своей очереди говорить на митинге, он наблюдал аудиторию. Хотя Куртье знал, что против непопулярной идеи всегда есть большинство, но он не мог поверить, чтобы эти люди с открытыми, честными лицами и, по-видимому, независимым суждением могли быть увлечены воинственными идеями.

– Это невозможно, – говорил он себе, но ему снова пришлось разочароваться.

Он, конечно, пошел напролом, но, чем горячее становилась его речь, тем сильнее возмущалась его аудитория. Они разошлись, не поняв друг друга, но слушатели не простили ему попрания своих закоснелых идей.

Куртье жил в маленькой деревенской гостинице, в которой была только одна комната в мезонине для приезжающих, и другая внизу, нечто вроде гостиной, где Куртье обыкновенно обедал. Нижний этаж дома состоял лишь из одной большой комнаты с деревянными столами и скамьями. Эта была таверна, где днем и ночью толпился народ и раздавались громкие голоса местных жителей.

Порою в дверях показывалась фигура, нетвердо стоящая на ногах, и останавливалась на некоторое время, прислонившись к двери, чтобы закурить трубку, затем медленно и шатаясь исчезала в темноте. Но в этот вечер из гостиницы вышло несколько человек и к ним тотчас же присоединились другие, дожидавшиеся на лугу. Крадучись, они обошли кругом гостиницы, освещенной бледным светом луны, и остановились против единственного окна, где горела лампа и откуда к ним доносился голос человека, по-видимому, что-то читавшего вслух.

Подкравшиеся к окну люди злорадно хихикали и шептались, указывая на окно:

«Негодяй упражняется в своих речах…» – сказал кто-то в полголоса.

«Выкури-ка старую лисицу оттуда!» – послышался шепот.

«Красный перец лучшее средство.»

«Смотри… чихает… Мы задвинули засов двери… Ему не уйти!..»

В освещенном окне показалось чье-то лицо, и затем в группе людей, стоящей внизу, раздался взрыв грубого смеха.

В окне какой-то человек напрягал все силы, чтобы отодвинуть засов. Хохот внизу перешел в настоящий рев. Наконец, пленник вырвался на свободу и соскочил на землю из окна. Он поднялся, отбиваясь от набросившихся на него людей, зашатался и снова упал. Чей-то громкий голос крикнул:

– Это что такое?

Послышался испуганный шепот; и нападавшие быстро рассеялись. На лужайке под деревьями остались только двое: высокая, темная фигура мужчины и рядом с ней тонкая, белая женская фигура.

– Это вы, мистер Куртье? Вы ушиблись?

Человек, сидящий на земле, попытался приподняться.

– Ничего… Только мое колено… Бродяги! Они чуть не убили меня…

Глава VII

В этот же вечер Берти Карадок, выйдя из курительной комнаты Монкленд Коурта и отправляясь спать, прошел по обыкновению в Георгиевский коридор, чтобы взглянуть на свой любимый барометр. Это вошло у него в привычку, и ежедневно перед сном он справлялся о погоде, так как все свое время зимой он тратил на охоту, а летом на скачки.

Молодой Губерт Карадок или Берти, как его называли в семье, был причислен к дипломатическому ведомству. В нем более, чем в ком либо другом из членов семьи, воплотились все ее качества и недостатки. Он был высок ростом, крепкого телосложения, с черными, гладкими волосами и правильными, но мелкими чертами лица, скрывавшего под маской равнодушия живость и решительность характера.

Это был умный, практичный и осторожный человек, умевший владеть собой и относящийся к жизни как к своей верховой лошади, которой он давал свободу лишь настолько, насколько это было нужно, чтобы никогда не терять над нею власть. Идеи не имели для него никакого значения, если только они не были связаны с непосредственным действием.

Приличный и вежливый по натуре, он требовал того же от других, но в тоже время всегда готов был нанести удар если ему казалось, что это нужно. Он был способен выказать стоицизм, когда это считал необходимым, и мог прощать только такие проступки и сочувствовать только таким страданиям, которые были известны ему по собственному опыту. Таков был младший брат Мильтоуна, в возрасте двадцати шести лет.

Увидев, к своему удовольствию, что барометр стоит высоко, он уже собрался идти к себе наверх, как вдруг заметил в конце коридора, у входа в переднюю, какие-то три мужские фигуры, идущие под руку. Это возбудило его любопытство. Когда фигуры вошли в круг света электрической лампы, то он увидал, что это был его брат Мильтоун и лакей, поддерживавшие под руки какого-то хромого человека.

Берти тотчас же поспешил к ним.

– Вы вывихнули себе ногу сэр? – спросил он. – Подождите минутку… Чарльз, принесите скорее стул.

Усадив незнакомца на стул, Берти завернул ему брюки и пощупал колено своими ловкими пальцами. В его движениях была какая-то ласковость, и его рука, привыкшая ощупывать суставы и сухожилия бесчисленного множества лошадей, очень умело и в тоже время нежно притрагивалась к больному колену.

– Гм, – сказал он. – Можете вы выдержать небольшую встряску? Ну ка подержи его сзади, Евстафий. Чарльз, садитесь на пол и крепко держите ножки стула, чтобы они не разъехались. Хорошо…

И, взяв руками больную ногу, он сильно дернул ее. Послышался такой звук, будто кто-то скрипнул зубами.

– Ну, приятель, мне не придется посылать за костоправом на этот раз – весело проговорил Берти.

Проводив своего неожиданного гостя в комнату в этом же коридоре, которую быстро превратили в спальню, оба брата оставили его на попечении слуги, а сами отправились в свои комнаты.

– Счастливо, дружище. – Сказал Берти Мильтоуну. – Он теперь расписался в получении, и уже больше не станет вредить тебе. Однако, я его хорошо дернул…

Известие о том, что Куртье находится в доме, распространилось в семье еще до утреннего завтрака через того из членов, кто имел привычку всегда все разузнавать и сообщать другим.

Маленькая Энн, явившись со своим обычным утренним визитом к матери, держась ручками за свой широкий пояс и подняв кверху свой задорный носик, поспешила сообщить ей новость:

– Дядя Евстафий привел вечером человека с вывихнутой ногой, и дядя Берти вправил ее. Вилльям говорит, что ему рассказывал Чарльз он сделал это.

И маленькая Энн заскрипела своими зубками.

– Этот человек живет в гостинице и Вилльям говорит, что лестница там слишком узка, чтобы внести его наверх. А если его колено опять сойдет с места, то он уже не в состоянии будет ходить иначе, как с палкой, в течение долгого времени… Могу я теперь к папе?

Агата в это время причесывалась и думала:

– Не знаю, хорошо ли делать такие низкие пояса …

– Подожди минутку… – сказала она малютке.

Но маленькая Энн уже исчезла. Ее звонкий голосок доносился из туалетной комнаты сэра Вилльяма, который