Член палаты Мильтоун - Джон Голсуорси

после того, как ушли дамы, Гарбинджер заговорил с совершенно неожиданной резкостью, так не гармонировавшей с его классической наружностью. Он объявил напрямик, что, если не удастся подавить эти толки в самом начале, то кандидатура Мильтоуна погибла. В самом деле, это очень серьезно, и негодяи понимают это… А Мильтоун, как нарочно, уехал в Лондон, неизвестно зачем!.. Черт знает, что за история!

Его раздраженная речь вдруг была прервана фразой, сказанной с легким сарказмом в голосе:

– Из-за чего вы так кипятитесь, милый юноша.

Это говорил брат леди Кастерлей. Трудно было вообразить большую противоположность, чем та, которую представляли брат и сестра. Ее резкость и решительность заменялись у него мягкостью и какою-то слегка насмешливой учтивостью. Но всем известны были его прямота, его неспособность идти окольными путями, его неизменная любовь к одной только женщине, закончившаяся лишь с ее смертью.

Все это создавало ему репутацию человека, на суждения которого можно положиться, и в обществе он пользовался некоторым влиянием. К нему прибегали, впрочем, как к последнему убежищу, когда нужно было найти какой-нибудь выход.

«Так плохи дела… Попробуйте обратиться к старому Фиц-Гарольду. Он хоть и не даст вам никакого совета, но все же скажет что-нибудь». – говорилось обыкновенно в таких случаях, и к старику обращались, чтобы выслушать его чистосердечное суждение. Гарбинджер сконфузился, услышав обращенный к нему вопрос лорда Фин-Гарольда. Может быть, он сказал что-нибудь лишнее, слишком резко выразился? Он забыл о присутствии старика. Толкнув Берти ногой, он пробормотал:

– Простите, я забыл, что вам ничего не известно, сэр… Берти вам объяснит…

Берти чуть-чуть повернулся к своему дяде и лениво начал объяснять ему.

– В коттедже живет одна леди, красивая женщина. С ней знаком Куртье… и Мильтоун тоже посещал ее… иногда… Один раз поздно вечером… Эти негодяи воспользовались… намекая… Он может провалиться на выборах, если не прекратить это вовремя!.. Такая нелепость!.. По его мнению, Мильтоун, всегда такой положительный, поступил данном случае очень глупо, позволив этой даме выйти с собою на луг и ясно показав этим, где он засиделся так поздно… Нельзя же подчеркивать так свою близость с женщиной, не занимающей определенного положения и относительно которой никто ничего не знает.

Наступила минута молчания. Затем Уинслоу спросил:

– Что же надо сделать? Может быть, надо телеграфировать Мильтоуну? Ведь, подобного рода вещи распространяются с быстротою молнии.

Сэр Вильям, не склонный умалять значение вещей, предвидел большие неприятности. Гарбинджер объявил, что редактора газеты следовало бы поколотить за это. Известно ли кому-нибудь, что предпринял Куртье, когда ознакомился с содержанием статьи? А где он, кстати? Обедает в своей комнате.

Берти высказал предположение, что еще не поздно телеграфировать Мильтоуну, который, вероятно, находится в доме Валлейсов в Лондоне. Надо сразу прекратить неприятную историю…

И во всех этих рассуждениях проглядывало желание рассматривать происшедшее как величайшую дерзость и, говоря в переносном смысле, задать негодяям встряску, что было вполне естественным стремлением для молодых людей этого круга. Вдруг среди наступившего молчания раздался голос лорда Фиц-Гарольда:

– Как это должно быть неприятно этой бедной леди!..

Повернувшись в ту сторону, откуда раздался этот спокойный голос, к Гарбинджеру сразу вернулось самообладание, которое на время оставило его, и он прошептал:

– О, да, сэр, вы правы…

Глава IX

В маленькой гостиной, в которой собирались только тогда, когда не было никого посторонних, миссис Уинслоу раскрыла рояль и начала играть. Но ее никто не слушал. Леди Кастерлей, леди Валлейс и ее обе дочери уселись в кружок, чтобы обсудить то, что случилось. Однако, ни в столовой, ни в гостиной никто ни на минуту не заподозрил чистоты отношений Мильтоуна к миссис Ноэль.

Мильтоун, в глазах всех, был вне подозрений такого рода. В столовой мужчины придавали значение этому неприятному инциденту лишь настолько, насколько он мог оказать влияние на выборы. Дамы же в гостиной смотрели на это несколько с другой точки зрения. Их беспокоила мысль, что на такого человека, как Мильтоун, все эти толки должны подействовать как раз нежелательным образом, т. е. еще сильнее прикрепить его к этой женщине. Выборы же, в глазах их, были второстепенным делом.

Как это ни странно, но эти четыре женщины, собравшиеся в гостиной, впервые только поняли теперь, какое большое место в их жизни занимал Мильтоун, которого, в сущности, они так мало знали. Они были взволнованы и огорчены, но у каждой из них это выражалось по-разному.

Леди Кастерлей сидела с решительным видом, и чувства ее выражались лишь в дрожании ее худеньких рук. Леди Валлейс, по-видимому, сама удивлялась тому, что она настроена серьезно.

Агата же были искренно встревожена. Она была из тех женщин, которые принимают без дальнейших сомнений установленный порядок в жизни и религии. Для нее весь мир заключался в доме и семье, и потому все, в чем она инстинктивно чувствовала опасность для своего жизненного идеала, внушало ей искренний ужас. В обществе о ней были невысокого мнения, считали ее не особенно умной и узкой и сравнивали ее с наседкой, постоянно бегающей около своих цыплят. Та сила характера, которая заключалась в ней, не была ни для кого заметна. И то, что она чувствовала в данную минуту относительно своего брата Мильтоуна, лежало в другой плоскости, нежели чувства ее сестры, матери и бабушки.

Она думала о том, что опасность угрожает ему как мужу и отцу, а в этом только она и видела смысл существования всякого мужчины. А так как она разделяла взгляды англиканской церкви на неразрывность брака, то ее смущала также мысль, что и душе Мильтоуна угрожает опасность.

Что же касается Барбары, то она одна стояла молча, заложив руки за спину и прислонившись к камину своими белыми плечами. Лицо ее выражало нетерпение, по временам на устах блуждала неопределенная улыбка, а в глазах загорался какой-то странный огонек.

Леди Валлейс, вздыхая, говорила:

– Если бы только он не был таким странным человеком ведь он может жениться на ней просто из упрямства.

– Вот еще! – воскликнула леди Кастерлей. – Вы не видали ее, дорогая мама. К несчастью, она удивительно привлекательна… у нее прелестное личико.

Агата спокойно заметила:

– Мама, если только она разведенная жена, то я не думаю, чтобы Евстафий на это решился.

– Да как бы не так! Надейся на это, – прошептала леди Валлейс.

– А вы не знаете, при каких условиях состоялся ее развод? – воскликнула леди Кастерлей.

– Нет. Но викарий говорит, что это она требовала развода. Впрочем, он ведь очень добрый человек и возможно, что было иначе, – сказала леди Валлейс.

– Ненавижу неопределенность.