Член палаты Мильтоун - Джон Голсуорси

– Вот вы, дорогая бабушка, отправитесь к ней со мной и спросите ее сами. Вы сумеете это сделать, – вмешалась Барбара.

– Увидим, – проворчала леди Кастерлей, глядя вал на Барбару.

В сердце старухи Барбара занимала совсем особенное место. Не склонная восхищаться ничем, она, тем не менее, втайне восхищалась этой девушкой, в которой, по ее мнению, более, чем в Агате, воплотился дух ее касты. Правда, серьезность Агаты и ее твердые принципы, конечно заслуживали похвалы, но ее нравственная узость и ее чересчур англиканские воззрения все же порою возмущали леди Кастерлей как совершенно излишняя мелочность.

Практический и светский ум леди Кастерлей отвергал такую щепетильность в вопросах нравственности и даже готов был рассматривать ее как своего рода слабость. Леди Кастерлей ненавидела слабость, в чем бы она ни выражалась. Ей нравилась смелость Барбары, сказавшей:

«Если бы у людей не было прошлого, то не было бы и будущего».

А леди Кастерлей не любила людей без будущего…

– А где же ты встретилась с этой… гм… незнакомкой? – спросила она Барбару. Барбара отошла от камина и, нагнувшись к старухе, обняла ее.

– Не бойтесь, бабушка, – сказала она. – Она не может испортить меня.

Леди Кастерлей не могла устоять против этой ласки, хотя внутренне и возмущалась своенравием девушки.

– Знаю, знаю твои хитрости, – проговорила она ворчливым тоном. – Рассказывай же, где ты ее видела?

– Я навестила ее… Она очень мила. Мы разговаривали.

Своим спокойным голосом Агата опять заметила:

– Милая Баб, тебе бы следовало подождать.

– Для чего, мой ангел? Что мне за дело до того, было ли у нее четыре мужа или только один?

Агата закусила губы, а леди Валлейс, проговорила со смехом:

– Ты, в самом деле, ужасна, Баб!

Миссис Уинслоу перестала играть. Это означало, что мужчины вернулись в гостиную. Разговор больше не возвращался к прежней теме. Говорили о политике о готовящейся речи Бребрука, о новых карикатурах на политических деятелей, о билле всеобщего страхования, о последнем произведении великого французского писателя и о полете Уинслоу, который, послав жену вперед, сам прилетел на своем биплане. Но все как-то избегали говорить о том, что их больше всего интересовало в данную минуту.

Лорд Деннис Фиц-Гарольд не принимал участия в этих разговорах. Он сидел на другом конце комнаты и рассматривал альбом с гравюрами. Вдруг он почувствовал, что кто-то нежно прикоснулся к его щеке, и понял, что это была Барбара.

– Красивые тут вещи, Баб, – сказал он, кивая на альбом.

Барбара ничего не отвечала.

Он поднял глаза и взглянул на нее вопросительно.

– Ненавижу, когда смеются над людьми за их спиной, – проговорила она с жаром и отвернулась к окну.

Между ней и лордом Деннисом давно уже установились товарищеские отношения с тех пор, как она еще ребенком сопровождала его на своем маленьком пони, когда он ездил верхом. Он искренно привязался тогда к златокудрой девочке, и она отвечала ему тем же. Теперь он уже больше не ездил с нею верхом, и дни их совместных прогулок прошли, но все же, когда он гостил у ее матери, она всегда поверяла ему то, что у нее было на душе, и любила разговаривать с ним. И в настоящую минуту лорд Фиц-Гарольд тотчас же почувствовал, что у Баб есть что-то на сердце и ждал, что она выскажется.

Она смотрела в окно на темные облака, скользившие по небу, из-за которых то и дело выглядывали звезды, которые казались ей такими холодными и насмешливыми. Никогда еще она не чувствовала такой пустоты в душе, как в эту минуту.

– Стоит ли жить, если не рисковать ничем? – проговорила она вдруг, снова поворачиваясь лорду Фиц-Гарольду.

– Не понимаю вас, милое дитя, – сухо отвечал Фиц-Гарольд.

– Посмотрите на мистера Куртье – прошептала она. – Он рисковал в своей жизни больше, чем кто бы то ни было из наших мужчин. А, между тем, они насмехаются над ним.

Лорд Деннис удивленно посмотрел на нее.

– Надо знать, что он сделал, – возразил он.

– О… Пожалуй, не очень многое, но все это очень смелые поступки. Впрочем, какое дело до этого, например, Гарбинджеру? Ведь, если его проект социальной реформы провалится, то он все же останется тем же Гарбинджером с 50.000 фунтов годового дохода.

– Как Баб? Неужели вы не принимаете в серьез этого молодого человека? – спросил лорд Деннис.

Она пожала своими белыми плечами.

– Он и сам знает, что все это одна игра для него, – сказала Баб. – Да он и не виноват в этом.

– Я слышал, что он просит вашей руки, Баб.

– Он еще не получил ее.

– И не получит? – спросил лорд Деннис.

Она опять пожала плечами вместо ответа.

– А вы интересуетесь этим мистером Куртье? – язвительно спросил лорд Деннис.

– Я интересуюсь всем. Разве вы этого не знаете, дорогой мой.

– Но в пределах благоразумия, дитя мое?

– О, да, конечно… как и бедняга Евстафий.

Она вдруг замолчала, увидев приближающегося Гарбинджера. Молодой человек смотрел на нее с таким робким и почтительным обожанием, что, казалось, оно должно было тронуть сердце своенравной девушки.

– Не споете-ли вы тот романс, который я так люблю, леди Баб? – сказал он.

Они направились к роялю, а лорд Деннис, глядя вслед удаляющейся красивой паре, казалось созданной друг для друга, с задумчивым видом поглаживал свою бороду.

Глава Х

Внезапная поездка Мильтоуна в Лондон была вызвана решением, которое медленно назревало у него с того момента, как он встретил миссис Ноэль в первый раз. Если она не откажет ему, а в последний раз он получил уверенность, что она ему не откажет, – то он решил жениться на ней.

Мильтоун был способен к глубокой страсти, несмотря на то, что до сих пор он не любил никого. Он вел строгую, воздержную жизнь и никогда не позволял себе никаких легкомысленных развлечений. Только раз в жизни он нарушил свои правила и за это корил себя. Но в тайниках его души скрывалось пламя, которому не хватало только струи воздуха, чтобы разгореться.

Духовное общение с молодой женщиной, обаятельной и прекрасной, стало бы такой струей. Он видел в миссис Ноэль воплощение своего идеала, и она наполняла его мысли с момента первой встречи. Само собою разумеется, что никто не решался говорить о ней в присутствии Мильтоуна, поэтому никакие сплетни не достигали его ушей. Он слышал мельком о ее разводе и не сомневался, что она была потерпевшей стороной. После своего разговора с викарием он только однажды упомянул об этом,