Член палаты Мильтоун - Джон Голсуорси

– О, да я отлично помню. Эта та самая бедняжка, которая…

– Она, конечно, не была виновата, в том уверен, леди Вонингтон – перебил он ее, и тон голоса его был таков, что леди Вонингтон не решилась продолжать, а только неловко засмеялась.

Конечно, всякий развод был против его убеждений, но все же он допускал, что в некоторых случаях без него нельзя было обойтись. Он был не такой человек, чтобы требовать от других или ждать откровенностей. Сам он никому не поверял своей душевной борьбы, а всякая другая борьба не имела смысла в его глазах. Он был готов во всякое время отдать свою жизнь, чтобы сохранить в чистоте образ той, которую носил в своей душе, и так же просто готов был своим телом защитить ее от всякого зла.

Его страсть была проникнута фанатизмом, и это отчасти было побудительной силой, заставившей его прежде, чем объясниться с мисс Ноэль, сказать об этом своему отцу. Он, конечно, мог представить себе заранее, как отнесется отец к его сообщению, и даже внутренне улыбался при мысли об этом, но скоро перестал думать о нем, погрузившись в чтение книги, которую взял с собой в дорогу.

Отца он не застал дома. Трое слуг, встретивших его в огромном, пустом доме Валлейсов в Лондоне, передали ему, что его отец вернется к обеду. Чтобы как-нибудь убить время, он пошел бродить по городу.

Возле церкви св. Павла он, от нечего делать, зашел в маленькую антикварную книжную лавочку, хозяин которой, Вилльям Рималл, хорошо знал его. Рималл тотчас же показал ему свое последнее приобретение, библиографическую редкость – старинное издание «Утопии» Томаса Мура. Мильтоун с любопытством раскрыл старую книгу и начал ее рассматривать.

– Вижу, что это не поддельное издание, – сказал Мильтоун.

– Эту книгу читать нельзя, – предупредил Рималл, – она так стара. Пожалуй, не безопасно даже переворачивать листы. У меня еще не было такого прекрасного экземпляра. Это большая редкость, уверяю вас.

– Удивительный мечтатель – проговорил Мильтоун. – Социалисты и теперь еще не ушли далеко от него.

Глаза Рималла сверкнули, точно он собирался вступиться за взгляды Томаса Мура.

– Что-ж, – сказал он. – Я думаю, что он был одним из них… Я забыл, занимаетесь-ли вы политикой, сэр?..

Мильтоун улыбнулся.

– Я бы хотел видеть Англию, Рималл, такою, какой она представляется Муру в мечтах. Но моя механика другая. Я хочу начать с вершины.

Рималл кивнул головой.

– Совершенно верно, – сказал он. – Мы дойдем до этого, смею сказать.

– Мы должны, Рималл.

Мильтоун перевернул страницу книги. Лицо хозяина лавки передернулось.

– Я не думаю, чтобы эта книга подошла вам… при вашей любви к чтению – заметил он Мильтоуну. – У меня есть другая, очень любопытное старинное издание о китайских храмах. Редкая книга, но она не так стара, и поэтому ею можно пользоваться и изучать. Одна из тех, которые можно смаковать. Она всего более подходит к вашему вкусу…

Он раскрыл книгу и, указывая на рисунки, прибавил:

– Забавный принцип вкладывают они в свои постройки. Мы так не строим в Англии…

– К сожалению, мы так не строим, Рималл, – произнес с ударением Мильтоун. – Но мы должны были бы… и будем. Я возьму эту книгу.

Мильтоун зорко посмотрел на продавца, но он, казалось, не понял намека. Положив руку на изображение пагоды, Мильтоун проговорил:

– Хороший символ.

– Совершенно верно, – подтвердил книготорговец, глаза которого украдкой разглядывали тайные значки на корешке книги, обозначавшие ее цену. – Думаю, что она вам понравится, – сказал он. – Цена для вас 27 шиллингов и шесть пенсов.

Мильтоун взял свою покупку и вышел на набережную Темзы. Нежные лучи заходящего солнца, точно ласкали ее, обливая все кругом своим теплом и светом, и, казалось, река улыбалась им. Теплая волна прилила к сердцу Мильтоуна, и, перед его глазами носилось обаятельное видение женщины с прелестными темными глазами и нежным голосом, стоящей между цветами. Без нее жизнь потеряет свой смысл для него. Никакая работа не будет плодотворной, никакая схема не будет иметь значения…

Лорд Валлейс встретил своего сына за обедом очень ласково, но с оттенком удивления.

– Заседание закончилось, мой друг? – спросил он. – Или, быть может ты приехал, чтобы послушать, как Бребрук выступит против нас? Он что-то запоздал нынче со своей речью. Впрочем, это нас не особенно беспокоит.

Говоря это, он украдкой рассматривал сына холодным, любопытным взглядом. Что привело его сюда? – думал он. – Во всяком случае, он не даром приехал…

– Мне надо поговорить с вами, сэр, – сказал Мильтоун.

Его пристальный взор остановился на лице отца дольше, чем это дозволяли приличия.

Лорд Валлейс всегда испытывал некоторую неловкость в присутствии своего старшего сына. Его ему смущала нетерпимость Мильтоуна и его политические убеждения. Его сын всегда выказывал тенденцию идти напрямик и доводить вещи до своего логического конца, а это лорд Валлейс, умеющий выжидать, стоя впереди, считал весьма опасным качеством характера.

В политике Мильтоун был еще младенцем, но, обладая ораторским талантом, он, несомненно, должен будет выдвинуться в первые ряды. Лорд Валлейс до сих пор не мог их определить. Впрочем, как он сам говорил не раз, политические взгляды являются скорее продуктом темперамента, нежели разума. Но он не сочувствовал и не понимал такого отношения к общественным вопросам, которое выходило бы за пределы уровня, предписываемого здравым смыслом.

Конечно, и в его характере была доза упорства, и он не уступал, когда находил, что дело касалось традиций его касты. Но все же он находил, что Мильтоун слишком прямолинейный аристократ, не лучше социалиста, со своей проклятой привычкой видеть вещи без всяких прикрас и силою навязывать людям реформы, схватив их за горло железной рукой. И потом его привычка всегда поступать согласно своим принципам. Лорд Валлейс испытывал неприятное чувство, думая об этом. Как бы то ни было, но у него, к несчастью, слишком глубокие взгляды, глубже, чем это нужно в политике. Это опасно даже очень. Впрочем, лорд Валлейс надеялся, что опыт переделает его.

Он старался припомнить, остался ли хоть один политический деятель таким же, каким был, когда вступал на политическую арену? Он не мог вспомнить ни одного. Эта мысль несколько успокоила его. Он поглядывал на своего сына, ел спаржу и ждал, что тот ему скажет.

В самом деле, он не помнил ни одного случая, когда бы его сын обращался к нему с такими словами. Он был добрым и снисходительным отцом, но, как и большинство мужчин, поглощенных политической деятельностью и интересующихся жизнью других людей, он мало интересовался жизнью