Член палаты Мильтоун - Джон Голсуорси

– Как она красива!.. Я никогда не думала, что она будет так красива. Только она… немного… крупновата…

Но вслух она сказала только:

– Закрой рот. Иначе ты можешь проглотить кого-нибудь.

Барбара не отвечала, и они молча пошли дальше.

Вдруг леди Кастерлей резко спросила:

– Кто это там идет по дороге?

– Мистер Куртье… кажется.

– С больной ногой?

– Он идет сюда, чтобы поговорить с вами, бабушка…

Леди Кастерлей сразу остановилась.

– Ты лукава, как кошка, Баб, – сказала она. – Но имей в виду, что я вовсе не желаю, чтобы он попадался мне…

– Нет, голубушка, – прошептала Барбара – он вам не попадется, я его избавлю от этого!

– Барбара, – воскликнула леди Кастерлей. – Что думает твоя мать воспитывая тебя таким образом! Ведь ты такая же легкомысленная, какой была она в твои годы!

– Хуже, – отвечала Барбара. – Мне снилось сегодня, что я могу летать.

– Если ты вздумаешь попробовать это, то наверняка жестоко поплатишься за это, – проговорила мрачно леди Кастерлей. – Здравствуйте, сэр. Вам бы следовало находиться в кровати…

Куртье приподнял шляпу.

– Уж, конечно, мое место не там, – сказал он и прибавил угрюмо, – агитация за войну закончилась.

– Ах, – воскликнула леди Кастерлей, – значит, и вам тут больше нечего делать? Вероятно, вы теперь вернетесь в Лондон?..

Внезапно взглянув на Барбару, леди Кастерлей заметила, что у девушки глаза были полузакрыты и она улыбалась. Леди Кастерлей показалось даже, будто она покачала головой…

Глава XIII

Благодаря леди Валлейс, покровительнице птиц, ни одна сова не была застрелена в ее владениях, и эти ночные птицы сильно расплодились в Монкленде. С наступлением сумерек окрестные рощи наполнялись их унылыми криками. Они летали в темноте мимо коттеджей и ферм, но особенно много их было вокруг коттеджа миссис Ноэль, где, по-видимому были их гнезда.

Вечером того же дня, когда леди Кастерлей посетила коттедж, Одри Ноэль долго сидела у окна, как будто прислушиваясь к крику сов, раздававшемуся в темноте, в ее саду. Только этот крик и нарушал ночную тишину, да изредка доносился лай собаки откуда-то издалека.

Накинув на голову кружевной шарф Одри Ноэль медленно спустилась с крыльца и, пройдя через сад, вышла на дорогу. Какое-то смутное беспокойство гнало ее из дому. Она шла между изгородями, тянувшимися вдоль дороги, и над ее головой пролетали ночные птицы. Целые стаи их носились в воздухе и шум их крыльев заставлял ее порой вздрагивать и останавливаться.

Она блуждала без цели, проходя мимо коттеджей, в окнах которых кое-где виднелся свет, мерцавший сквозь зелень, и точно искала успокоения среди этой темноты и тишины для своего взволнованного, горячего сердца. Эта ночь, наполненная шорохом невидимых крыльев, была символом того, что происходило в ее душе, ее тайных стремлений, ее страстного желания вырваться из тисков, наложенных на нее жизнью…

В Монкленд, за исключением маленькой Энн, все были особенно не разговорчивы и угрюмы в этот день. Каждый чувствовал, что надо что-то сделать, но что, – этого никто не знал. Только во время ланча Гарбинджер обратился с вопросом, в котором заключался намек на положение вещей:

– Когда вернется Мильтоун?

– Он телефонировал, что отправляется, и, должно быть, провел ночь на своем автомобиле…

– Чем скорее он вернется, тем лучше, – проговорил сэр Вилльям. – У нас остается только две недели…

По тону, каким были сказаны эти слова, можно было заключить, что он считает положение серьезным.

Во всяком случае, прекращение опасений войны и слух, пущенный насчет миссис Ноэль, могли повредить кандидатуре Мильтоуна.

Вечерняя почта принесла письмо от лорда Валлейс, на котором была пометка «экстренно».

Леди Валлейс с легкой гримасой распечатала конверт, но по мере того, как она читала, ее лицо становилось все более и более серьезным, и на нем появилось столь несвойственное выражение печали.

«Евстафий заявил мне о своем намерении жениться на этой миссис Ноэль, – писал лорд Валлейс, – и я не вижу, к несчастью, каким способом я мог бы помешать ему выполнить это намерение. Если ты можешь найти какое-нибудь законное средство и возможность разубедить его, то попытайся сделать это.»

Действительно, положение дел было серьезное. Если Мильтоун решил жениться, ничего не зная о слухах, распространяемых на его счет, то разве он изменит свое решение теперь? Но в леди Валлейс заговорила светская женщина. Такой брак допустить нельзя! Он противоречит практическому смыслу.

Леди Валлейс была в высокой степени практичной женщиной и только благодаря этому могла удерживать в границах свою пылкую натуру, свое влечение к любви и наслаждениям. Ее практический смысл указывал ей, что эта сторона ее характера может повредить ей, так как ее жизнь находится слишком на виду у общества. Но именно потому, что она сознавала эту опасность для себя, она так боялась ее для своего сына, как общественного деятеля. Такой брак, конечно навредит ему в общественном мнении. Однако, это известие и в другом отношении больно укололо ее материнское самолюбие. Она никогда не была так привязана к Евстафию, как к Берти, хотя Евстафий был ее первенцем. Но, тем не менее, она испытывала в эту минуту ревнивое чувство, узнав о том, что «эта женщина» завладела сердцем ее сына, тогда как она, его мать, никогда не могла приобрести его любовь.

Сердечная боль, испытываемая ею, придала ее лицу более одухотворенное выражение, чем то, какое она имела всегда. Впрочем, это скоро сменилось раздражением.

«Зачем ему жениться на этой женщине? – думала она. – Можно было бы и без этого уладить дело. Ведь, уже и так все говорят о незаконной связи! Так пусть же эта ложь будет правдой. Но даже если произойдет самое худшее и Евстафий провалится на этих выборах, то, ведь, роспуск парламента не за горами, и, еще много есть других округов. Лучше все что угодно, чем такой брак, который на всю жизнь связал бы его и придавил бы своей тяжестью.

Впрочем… может быть, это не так плохо. Ведь красота много значит и ценится в обществе. Если только ее история не слишком предосудительна… Однако, кто же знает ее историю? Не знать о ней ничего просто глупо. Самое неприятное, что всегда так трудно бывает разузнать что-нибудь о людях, не принадлежащих к обществу…»

И в душе леди Валлейс быстро нарастало раздражение, легко появляющееся у людей, воспитанных в том убеждении, что они одни только и составляют весь мир. В таком настроении леди Валлейс прочла письмо и передала его дочерям, которые, прочтя его, в свою очередь, передали его брату.

Берти прочитал письмо и молча вернул матери. Никто из членов