Член палаты Мильтоун - Джон Голсуорси

своих собственных детей. У него их было четверо, но одна только Барбара вызывала в нем отцовское чувство. Он искренне восхищался ею, а так как он был из тех людей, которые не могут любить, не восхищаясь, то из всех детей он любил настоящим образом только ее. Не считая себя в праве требовать откровенности от кого бы то ни было, даже от собственного сына, он терпеливо ждал, когда тот заговорит с ним.

Но Мильтоун не торопился говорить о том, что было у него на душе. Он подробно рассказал о приключении с Куртье, что очень понравилось лорду Валлейсу.

– Пытка красным перцем? Никогда бы не думал, что они на это способны, – сказал он. – Так значит, ты отвез его в Монкленд. А Гарбинджер с вами?

– Да. Но он не очень-то устойчив.

– В политическом отношении?

– Да. Я скорее недоволен, что он на нашей стороне. Не думаю, чтобы он мог принести нам пользу…

Затем Мильтоун заговорил о последних политических карикатурах на лорда Валлейса и других политических деятелей. Разговор шел урывками, пока слуги не удалились из комнаты. Когда они остались одни, Мильтоун прямо взглянул на отца и без всякого предварительного вступления проговорил:

– Я хочу жениться на миссис Ноэль.

На лице лорда Валлейса не дрогнул ни один мускул. Оно сохраняло выражение такого же равнодушия, какое всегда появлялось у него на скачках, когда он видел, что лошадь его не возьмет приза. Единственным признаком волнения было то, что он не притронулся к вину и поставил на стол стакан, который поднес, было, к губам.

– Не слишком ли это скоро? – проговорил он.

– Я хотел этого с первого момента встречи с нею, – отвечал Мильтоун.

Лорд Валлейс откинулся на спинку кресла и с легким сарказмом заметил:

– Мой милый друг, это очень хорошо с твоей стороны, что ты пришел предупредить меня об этом, хотя, по правде сказать, это такого рода новость, что я лучше бы желал не слышать ее.

Мильтоун почувствовал, как кровь медленно приливает к его щекам. Очевидно, он ошибался в своем отце, и его хладнокровие и самообладание смутили Мильтоуна.

– Что вы можете возразить против? – спросил он.

Бисквит, который лорд Валлейс держал в руке, слегка задрожал. Мильтоун обрадовался этому, как признаку слабости. Но лорд Валлейс тоже заметил, что рука его дрожит и поспешил съесть предательский бисквит.

– Мы – светские люди… – сказал он, наконец.

– Только не я! – возразил Мильтоун.

– Пусть это так. Но я.

– Да.

– Евстафий!..

Мильтоун пристально смотрел на отца. В первый раз в жизни лорд Валлейс почувствовал, что у него сжимается сердце. Что за характер был у его сына, если при первом же намеке на несогласие, он мог смотреть на него таким взглядом?

Совладав с собой, лорд Валлейс вынул портсигар и, раскрыв его, предложил сыну, но тотчас же, вспомнив, заметил:

– Я и забыл, что ты не куришь.

Наступило молчание. Лорд Валлейс медленно раскуривал сигару. Наконец, он сказал:

– Она выглядит настоящей леди, но больше я ничего не знаю о ней.

– Зачем вам надо что-нибудь знать о ней?

Лорд Валлейс пожал плечами. Хладнокровие вернулось к нему.

– Я слышал что-то о разводе, – проговорил он сухо. – Я думал до сих пор, что взгляды церкви на развод…

– Она не сделала ничего дурного.

– Так ты знаешь ее историю?

– Heт.

Что-то в роде восхищения, смешанного с иронией, промелькнуло во взгляде лорда Валлейса, брошенном на сына.

– Я думаю, что вы не можете понять моего чувства к миссис Ноэль, – сказал Мильтоун… В вашу схему вещей оно не входит. Но только такое чувство могло побудить меня к браку, и оно может быть у меня только к ней и ни к кому другому…

Лорд Валлейс понял, что сын говорит правду, и понял серьезность дилеммы, внезапно представшей перед ним. Не говоря больше, ни слова, он встал из-за стола…

Глава ХI

Леди Кастерлей имела неудобную привычку вставать очень рано. В Равентэме она уже прогуливалась в своих садах с семи часов утра и не изменяла своему обыкновению даже тогда, когда гостила у кого-нибудь из своих родных. И все беспрекословно подчинялись этому, так что, когда ее горничная Реналь пришла рано утром к горничной Барбары и сказала ей, что леди Кастерлей желает, чтобы она разбудила свою барышню, то горничная зашнуровывавшая свой корсет в эту минуту, нисколько не удивилась такому приказанию и ответила просто:

– Я сейчас пойду. Но леди Барбара не очень-то будет довольна…

Через десять минут горничная уже входила в комнату молодой девушки, которая крепко спала, подложив руку под голову. Волны ее темно-рыжих пышных волос рассыпались по подушке, спускаясь ей на плечи; губы ее были полураскрыты. Горничная, поднимая занавески, невольно залюбовалась Барбарой.

Вдруг Барбара открыла глаза и спросила:

– Разве уже восемь часов, Стасей?

– Нет еще. Но леди Кастерлей желает, чтобы вы пошли с нею в парк.

– Ах, какая досада! Мне снился такой хороший сон…

Она снова откинула голову на подушку и закрыла глаза, точно желала продолжить свой сон.

Луч солнечного света заиграл на ее волосах и осветил ее белую полную шею. Странное желание вдруг пронизало мозг девушки, стоящей возле нее, сжать, крепко сжать эту белую шею в своих руках. Но Барбара опять открыла глаза.

– Леди Кастерлей уже в саду, – сказала горничная.

Барбара быстро встала и подбежала к окну.

Возле статуи Дианы она увидела тонкую, серую фигуру леди Кастерлей, рассматривавшей какие-то цветы на клумбе.

Барбара так торопилась, что даже не надела шляпы и застегивала на ходу свою полотняную юбку, сбегая по лестнице и вдоль Георгиевского коридора в сад. Она бежала так быстро, что чуть не упала на руки Куртье в конце коридора…

Леди Кастерлей гуляла в саду в обществе маленькой Энн, для которой было новым развлечением гулять в такой ранний час. Она рассматривала с любопытством цветы и постоянно обращалась с вопросами к своей прабабушке. Но леди Кастерлей, заметив Барбару, которая подошла к ним в эту минуту, спросила се, указывая на какой-то цветок:

– Это что такое?

– Это немезида, – ответила Барбара.

– Никогда не слыхала о таком цветке…

– Он теперь в большой моде, бабушка.

– Немезида? – повторила леди Кастерлей. – Какое отношение может иметь Немезида к цветам?.. Меня раздражают садовники со своими идиотскими названиями… А где же твоя шляпа?.. Мне нравится цвет твоего платья… У тебя не застегнута одна пуговица. Пойди-ка сюда.

И своими тонкими пальцами, удивительно проворными да ее лет, старуха застегнула верхнюю пуговицу на лифе Барбары.

– У тебя