Зеленые холмы Африки. Проблеск истины - Эрнест Миллер Хемингуэй

духом, когда самец вошел в густую по колено траву, где выслеживать его стало легче: брюхом он задевал травинки, и кровь сразу бросалась в глаза – не надо было сгибаться в три погибели, чтобы разглядеть следы. Но она уже высохла и потемнела – мы потеряли много времени у уступа.

Наконец след пересек русло высохшего ручья, откуда мы впервые увидели утром луг, и привел нас на почти голый склон другого берега. Небо было без единого облачка, и солнце палило вовсю. Но меня мучил не только зной, а невыносимая тяжесть в голове, страшно хотелось пить. Жара была нестерпимая, но дело было не в ней, а в этой жуткой тяжести в голове. Тяжесть солнца.

Гаррик прекратил серьезные поиски и лишь при нас с М’Колой с театральными ужимками демонстрировал свои успехи – найденные где-то капли крови. Он бросил заниматься черной работой, а предпочитал отдыхать, время от времени изображая рвение. Вандеробо-масай был в нашем деле человеком бесполезным, и я посоветовал М’Коле хотя бы дать ему нести тяжелое ружье. Брат Римлянина был явно не охотник, а мужу красавицы тоже не было особенно интересно. Похоже, и он не был охотником. Пока мы медленно шли по следу, кровь проступала черными пятнами на твердой, высушенной солнцем земле, поросшей низкой травой, а в это время наши товарищи один за другим останавливались и устраивались в тени.

Солнце жгло немилосердно, а так как мы шли по следу, пригнувшись и с опущенной головой, то, несмотря на прикрывавший шею платок, голова моя раскалывалась от боли.

М’Кола шел по следу медленно, неторопливо, целиком поглощенный этим занятием. На его непокрытой, лысой голове проступил пот, и, когда тот стекал в глаза, он срывал пучок травы и, перекладывая его из руки в руку, утирал лоб и лысое черное темя.

Мы двигались медленно. Я всегда уверял Старика, что не уступаю в мастерстве М’Коле, а то и превосхожу, но теперь понял, что в прошлом, подобно Гаррику, только прикидывался следопытом, случайно находя потерянный след. А вот теперь, в этом упорном поиске, когда солнце раскалило все вокруг не на шутку и голова не выдерживала такой жары, когда след надо было искать среди короткой травы на твердой почве, где пятнышко крови, превратившееся в высохший черный волдырь, трудно было заметить на сухой травинке, тем более что следующее было где-нибудь через двадцать метров, один охотник стоял на месте, пока второй не находил следующее кровавое пятно, потом они, избегая лишних слов, шли по обе стороны следа, указывая травинками на кровь, а потеряв след, искали вокруг, не упуская из виду последнее пятнышко, и подавали друг другу знаки; и вот, когда из пересохшего горла нельзя было выдавить ни единого звука, когда зной плыл над землей и приходилось с трудом разгибаться, чтобы дать отдых затекшей шее и оглядеться по сторонам, я понял, что М’Кола превосходит меня не только как человек, но и как следопыт. Надо будет сказать об этом Старику, подумал я.

И тут М’Кола вздумал пошутить. Во рту у меня пересохло, как в пустыне.

– Бвана, – сказал М’Кола в тот момент, когда я выпрямился и откинул голову назад, чтобы расправить шею.

– Что?

– Может, виски? – и он протянул флягу.

– Ах ты мерзавец, – сказал я по-английски, и он захихикал и затряс головой.

– Хапана виски?

– Ты дикарь, – сказал я на суахили.

Мы возобновили поиски, но М’Кола еще долго тряс головой, довольный своей шуткой. Вскоре трава стала выше, и это сулило облегчение. Мы прошли все редколесье, которое видели утром с холма, и, спустившись вниз, снова попали в высокую траву. Здесь я обнаружил, что, прищурив глаза, могу видеть, где самец прокладывал путь, и я, к удивлению М’Колы, быстро пошел вперед, не разыскивая больше следов крови, но скоро мы снова вышли на каменистую почву с редкой, низкой травой, и искать следы стало еще труднее.

Самец теперь терял меньше крови: жара и солнце, должно быть, подсушили его раны, и небольшие звездчатые брызги на каменистой почве попадались теперь редко. Подошел Гаррик, показал на парочку своих «ценных находок» и снова сел под дерево. Под другим деревом расположился бедный вандеробо-масай, выполнявший в первый и последний раз обязанности ружьеносца. Еще под одним сидел дед, весь обвешанный ружьями, голова антилопы лежала рядом, словно атрибут «черной мессы». Мы с М’Колой медленно и с трудом продвигались по длинному и каменистому склону, обследовали соседний луг, поросший редкими деревьями, прошли его и увидели длинное поле в конце, заваленное крупными камнями. Посреди поля след пропал, и мы кружили вокруг около двух часов, прежде чем снова нашли следы крови.

Их обнаружил дед за камнями в полумиле правее от нас. Он пошел туда, исходя из собственного представления, куда мог пойти самец. Да, дед был настоящим охотником.

Затем мы медленно из-за твердой каменистой почвы одолели еще милю. Но дальше путь кончался. На твердом грунте следы не оставались, а крови нигде не было. Все высказывали разные предположения, куда мог пойти самец, но путей было много, а нам не везло.

– Дрянь дело, – сказал М’Кола.

Я наконец разогнул спину и присел отдохнуть в тени большого дерева. Казалось, я погрузился в водную прохладу, ветерок охлаждал кожу сквозь мокрую рубашку. Я непрестанно думал о самце. Лучше бы я промахнулся. А то ранил – и потерял. Он имел полное право уйти отсюда. Не в его правилах кружить на месте или возвращаться. К вечеру он умрет, и его сожрут гиены, или еще хуже – они нападут на него еще живого, перегрызут ему поджилки, потом вырвут внутренности. Первая же гиена, напавшая на кровавый след, не остановится, пока не нагонит раненого зверя. Потом созовет на пир остальных. Я чувствовал себя последним негодяем, ранив антилопу и не добив ее. Совесть моя спокойна, если я убиваю животное без промаха. Всем им предстоит умереть, и мое участие в ночной и сезонной охоте, происходящей во все времена, ничтожно, и я не ощущал своей вины. Мы съедали мясо и уносили шкуры и рога. Но этот самец черной антилопы вызвал у меня чувство вины. Кроме того, мне хотелось добыть его, страстно хотелось. Хотелось больше, чем я в этом себе признавался. Мы упустили его в самом начале, когда он упал. Нет, раньше. Лучшая возможность, о какой только может мечтать охотник, представилась мне, когда нужно было точно стрелять, а я послал пулю наугад. Это грубейшая ошибка. Только сукин сын мог прострелить зверю брюхо. Так бывает, когда человек слишком уверен