Зеленые холмы Африки. Проблеск истины - Эрнест Миллер Хемингуэй

в себе и пренебрегает тем, без чего хорошо дело не сделаешь. Что ж, мы потеряли этого самца. Да и собаку такую не найти, чтоб выследила его в этом пекле. Но это был единственный шанс. Я вытащил словарь и спросил деда, есть ли у них собаки.

– Нет, – ответил дед. – Хапана.

Мы описали большой круг, а брата и мужа красавицы я послал в другую сторону. Никаких следов и крови никто из нас не нашел, и я сказал М’Коле, что пора возвращаться в лагерь. Брат и муж отправились в долину за мясом убитой самки. Мы признали себя побежденными.

М’Кола и я впереди, а за нами и все остальные пересекли по самому солнцепеку равнину, потом сухое русло и, поднявшись по склону, очутились в прохладной тени леса. Мы шли по ровной, пружинистой лесной тропе в веселых бликах солнечного света и, когда свернули, чтобы идти к лагерю напрямик, увидели примерно в сотне метров стадо черных антилоп, стоявших меж деревьев и смотрящих на нас. Я приготовился выстрелить и только высматривал лучшие рога.

– Думи, – прошептал Гаррик. – Думи кубва сана.

Я глянул в ту сторону, куда он указывал. Там стояла большая темно-каштановая антилопа с белыми пятнами на морде, белым брюхом, крепкая, с красивым изгибом рогов. Она стояла боком и, повернув морду, смотрела на нас. Я внимательно оглядел стадо, состоящее из одних самок, – видимо, это было то самое стадо, в котором я смертельно ранил самца, они перевалили через холм и снова обосновались здесь.

– Идем в лагерь, – сказал я М’Коле.

Когда мы тронулись, антилопы дружно побежали через тропу впереди нас. Каждый раз при виде хороших рогов Гаррик восклицал: «Самец, бвана. Большой, большой самец. Стреляй, бвана! Стреляй же, стреляй!

– Одни самки, – сказал я М’Коле, когда антилопы испуганно промчались сквозь пронизанную солнцем рощу.

– Да, – согласился он.

– Эй, дед! – позвал я. Он подошел. – Передай голову проводнику, – потребовал я.

Дед опустил на землю голову антилопы.

– Я не понесу, – запротестовал Гаррик.

– Нет, понесешь, – сказал я. – Еще как понесешь!

Мы продолжили путь к лагерю лесом. Настроение у меня постепенно улучшалось. За все это время я ни разу не вспомнил о куду. А ведь они меня ждали в лагере.

Путь обратно показался мне очень долгим, хотя обычно, когда возвращаешься новой дорогой, он кажется короче. Я валился от усталости, голова была как вареная, а от жажды все внутри пересохло. Но вдруг стало прохладнее – солнце спряталось за тучи.

Мы вышли из леса, спустились на равнину и увидели колючую изгородь. Солнце так и не выходило, а вскоре все небо заволокли тяжелые, свинцовые тучи. Может, это был последний солнечный жаркий день перед дождями. Сначала я подумал: «Вот если б после дождя земля сохранила следы, мы могли бы выслеживать этого самца беспрепятственно», но, глядя на мохнатые тучи, так быстро затянувшие небо, вспомнил, что, если мы хотим догнать своих и провести машину десять миль по черным землям до Хандени, надо торопиться. Я указал на небо.

– Плохо, – согласился М’Кола.

– Поедем в лагерь бваны М’Кубва?

– Хорошо. – Потом энергично поддержав решение: – Н’Дио. Н’Дио.

– Едем, – решил я.

Добравшись до колючей изгороди и хижины, мы быстро сложили палатки. Посыльный из прежнего лагеря принес нам записку от Мамы и Старика перед их отъездом и мою москитную сетку. В записке сообщалось только то, что они уезжают, и пожелания удачи. Я напился воды, сел на бачок с бензином и взглянул на небо. Рисковать было нельзя. Если хорошо польет, мы и до дороги не доберемся. Если дождь застигнет нас в пути, мы не попадем на побережье до конца дождей. Об этом меня предупреждали и австриец, и Старик. Нужно ехать.

Решено так решено, и нет никакого смысла думать, как бы мне хотелось остаться. Дневная усталость помогла мне в этом. Наши вещи грузили в машину, и туземцы стали снимать мясо с палок, натыканных в золе.

– Ты не хочешь есть, бвана? – спросил меня Камау.

– Нет, – ответил я. И прибавил по-английски: – Слишком устал.

– Надо есть. Ты голоден.

– Позже. В машине.

Мимо прошел М’Кола с вещами, его большое, плоское лицо было опять непроницаемым. Оно оживало только во время охоты или от какой-нибудь шутки. Отыскав у костра железную кружку, я попросил его принести виски, и неподвижное лицо тут же расплылось в улыбке. Он вытащил флягу из кармана.

– Лучше с водой, – сказал он.

– Ах ты, черномазый китаец.

Все работали быстро; две женщины вышли из хижины и стояли в стороне, наблюдая, как носят и упаковывают вещи. Обе были красивые, стройные, смотрели робко, но заинтересованно. Римлянин еще не вернулся. Мне было неприятно уезжать, не объяснив причины отъезда. Римлянин мне нравился, и я питал к нему большое уважение.

Я пил виски с водой и глядел на две пары рогов куду, прислоненных к стене курятника. Рога плавными спиралями поднимались над белыми, хорошо вычищенными черепами, и эти спирали, расходясь в стороны, делали изгиб, потом еще изгиб, а потом заканчивались гладкими, словно выточенными из слоновой кости концами. Одна пара имела не такой большой размах, но была повыше. Другая, почти такая же высокая, была шире и тяжелее. Темно-каштановый цвет был очень красив. Я подошел и поставил свой «спрингфилд» к стене между рогами, и концы их оказались выше дула. Когда Камау возвращался от машины, я попросил его принести фотоаппарат и постоять около рогов, пока я сделаю снимок. Потом Камау по одной перенес головы к машине, такие они были тяжелые.

Гаррик громко и свысока говорил с женщинами. Насколько я мог понять, он предлагал им на что-то обменять наши пустые бачки от бензина.

– Иди сюда, – крикнул я ему. Когда он подходил, с его лица еще не сошло нагло-самоуверенное выражение. – Послушай, – сказал я по-английски. – Если до конца поездки я не набью тебе морду, это будет чудом. Но если уж ударю, знай, у тебя не останется ни одного зуба.

Гаррик не понял ни единого слова, но тон мой был достаточно ясен. Я встал и жестом дал понять женщинам, что они могут взять безвозмездно бачки из-под бензина и ящики. Я бы, наверное, здесь все разнес, если б Гаррик стал к ним приставать.

– Полезай в машину, – велел я ему. – Нет, в машину, – повторил я, когда увидел, что он собирается сам отнести один бачок. Он покорно направился к машине.

Мы все сложили и были готовы ехать. Привязанные к багажу витые рога торчали над задним сиденьем. Я оставил для Римлянина деньги и одну из шкур куду.