Граница - Виталий Леонидович Волков

– Мир, общество, не стоят на месте, и это тоже замысел высшего разума. Уступите ему, ведь истинная вера требует скромности. И дайте мне трудиться, как я считаю нужным. А о суннах судите в ваших медресе, и это будет правильно.

На лицо посетителя легла новая тень, в глазах мелькнула угроза. Так на облако, вид которого минуту назад не сулил дождя, иначе упадет солнечный луч, и становится очевидной неотвратимость ливня.

– У Вас с нами ничего не получится, – коротко выцедил человек.

– Это почему? – в тон ему парировал Оливер Дитрих. В нем начало роиться раздражение на самого себя – ведь человек продолжает сидеть возле него, опять отнимая время от дела. А он, поперек собственной воле и разуму, втягивается в дискуссию.

– Вы нас вознамерились воспитать. Выровнять, будто мы – зубы во рту. Или вырвать. А кто вы такие? Хозяева этой земли? Нет. Вы – временщики. Вы еще не поняли, что мы пришли сюда сами, по иному велению. Мы пришли с миссией, и это мы изменим и воспитаем вас. Мы спасем вас, мы отучим ваших юношей плевать в сторону храмов, поносить пророков грязными ругательствами и торговать воздухом, крича о равенстве и справедливости! Нас сюда привела не наша беда, не наша война, не жажда злата, и не ваш идол благополучия и порядка. Мы – песок пустыни, и нас несет вселенская буря из Сахары. Это новая буря, и имя ей – справедливость. И мы неотвратимы. Вы еще назовете этот ветер естественным законом природы. Что вам останется… А мы – волей…, – ответил человек. Оливера окончательно и неприятно поразило, насколько хорошо этот незнакомец, оказывается, владеет его родным языком. У него с трудом укладывалось в голове, как можно так освоиться в языке, а, значит, получить в руки ключ к культуре, и при этом так и остаться от этой культуры в стороне? В этом уже виделось нечто злостное.

«Воля – это воля стать специалистом, как следует выучиться, чтобы качественно и с умом делать свое дело, приносить пользу себе и людям. И системе, которая окружает людей. А слыть пылью Сахары – какая это воля? Это пшик пустобреха, аршлоха. Это демагогия. А демагогия – первое оружие врага разумного устройства, будь то маоист, фашист или исламист»!

Доктор Дитрих не произнес этих слов вслух, но перестал стесняться в выражениях во внутреннем монологе. «Все, хватит. Ты мне не интересен. Ты, аршлох, из бесконечного списка интересных мне людей уже вычеркнут. Ты внесен в мой личный черный список. Иди отсюда, и где-нибудь там трать чужое время на такую демагогию. Трать время Виктора, у него, бездельника, бесцельника, его много. С ним ты еще и общий язык найдешь»…

– Так что, будете меня осматривать? Или я ухожу? – прервал молчание врача Черный человек. Казалось, он только ждал того, что ему будет указано на выход. Но мысль доктора Дитриха от столкновения с таким волнительным предположением, что перед ним не заурядный артефакт давно ушедших феодальных веков, а настоящий исламист, развернулась в неожиданном направлении и задержала руку, уже готовую к изгоняющему жесту. Он никогда в жизни не встречал террористов. Один из его знакомых в Кельне когда-то симпатизировал RAF, но это было сорок лет назад. Знакомый повзрослел, раскаялся и стал вполне «зеленым» – в смысле симпатии к партии «зеленых» – рукопожатным человеком, адвокатом и руководителем небольшой благотворительной организации. К тому же, активисты RAF не убивали обычных врачей, они охотились за людьми совсем иного сорта. А если этот человек – даже не просто исламист, а джихадист? Если настоящий джихадист сидит в его кресле, прямо возле него? Если завтра в отместку он придет сюда с ножом? Сердце екнуло. Врач глубоко вдохнул. Он постарался немедленно овладеть собой. Дело сейчас не в том, чтобы в испуге звать полицию. Черному человеку нечего предъявить и он превратит это в свое шоу, в свою победу.

«Да и не джихадист он. Джихадистом должен быть молодой, потерянный, темный. А этот – черный. Этот – не для бомбы. Этот – яд для ума. А, значит, сказав «а», надо сказать и «б». Никто не принуждал тебя ввязываться в эту историю, и никто не обещал, что помощь беженцам обойдется без эксцессов и не будет таить никаких опасностей. Чем ты заслужил большую безопасность, чем твои коллеги в Могадишо?». В эту минуту Оливер опять вспомнил о Викторе, которого в кресле сменил Черный человек. Шлепок по попе в бассейне отражается появлением вот этого закоренелого типа. Что, Виктор, его тоже шлепнешь по попе? Или этого ты выкинешь за шкирку? Зеркало. А кто тогда придет в следующем отражении? Воспоминание это привело доктора Дитриха к неожиданному, не стандартному и даже, как ему подумалось в тот момент, к изящному решению, как поступить с Черным человеком. Он усмехнулся.

Раздражение разом схлынуло, освободив дорогу позитивной, деятельной энергии, которая не может копиться в тупиках сознания.

– Хорошо. Посмотрим, что с Вашими зубами…

Врач приблизился к человеку, склонился над ним, несколькими уверенными жестами привел того в положение с откинутой головой и зафиксировал рот в широко раскрытом, львином зеве. Он набил между деснами, под нижнюю и под верхнюю губу, побольше тампонов, провел по зубам розовым раствором – (кстати, зубы на удивление оказались ровные, здоровые, уверенные, как и немецкий язык в устах этого пациента) – и так оставил.

– Теперь посидите так, постарайтесь не закрывать рот. Состав должен подсохнуть. Я скоро приду.

Сделав так, Оливер вышел из кабинета, захватив с собой зеркальце и другие, самые нехитрые инструменты. Он поспешил в приемную, где и принялся осматривать подопечных. Пусть не в кресле, пусть под обычным светом, зато оперативно, как в «поле», бойко, весело.

Хороший врач должен уметь работать в «поле». Как он сразу не догадался вести прием здесь! Помощницу он попросил заходить в кабинет каждые три минуты, менять тампоны и быть особенно вежливой с особенным господином.

А Виктор тем временем стоял под окнами клиники. Перед ним, над ним возвышалась Петра. Она без умолку говорила, стараясь как можно спокойнее изложить свое отношение к произошедшему. Спокойствие ей на этот раз не вполне удавалось. Давид возил по асфальту зеленый игрушечный Фольксваген, так и не попавший к детям-беженцам, его глаза оставались припухшими от недавних слез. А Марк ходил вокруг, изображая безразличие к разговору