Граница - Виталий Леонидович Волков

жену и других женщин! И вот еще что: это он не согласился взять Виктора. А ведь русский в прошлый раз действовал решительно! Отказ брать русского – это ошибка? А произошедшее – не случайность, если разбираться с самим собой по гамбургскому счёту? Впрочем, Петру занимало другое.

– Эти беженцы-арабы ужасно воспитаны, они вот так относятся к чужим женщинам, к чужим матерям. Но если их поймают и выдворят обратно, куда-нибудь в Тунис или в Нигер, то они все равно вернутся к нам. Но уже как террористы. Нет, это нам испытание, и мы должны его выдержать, – твердо, даже очень твердо и убежденно произнесла тираду жена. Для большей убедительности она положила руку на плечо спутника жизни, давая понять, что видит в нем союзника и не таит на него обиду.

– Сейчас особенно важно защитить свободные дни в бассейны. Нельзя дать правым использовать эту гадость и отыграть назад. Кто знает, скорее всего этот эксцесс – происки исламистов. А в бассейне плавали самые нормальные беженца. Всегда надо искать, кому это выгодно. Исламисты мечтают похоронить интеграцию под нашими ценностями, – рассудила мужественная женщина. Ее зрачки ширились, глаза из серых превратились в черные. В Оливере заговорил врач. Да ведь это суперстресс, твердость может быть предтечей надлома…

– А у нас приводной ремень скоро полетит, – сообщил он жене, пробуя отвлечь, и обнял ее за талию.

– Ты согласен со мной? – не поддалась та.

Тут-то в его голове и родилась счастливая мысль о приеме беженцев в его частной клинике.

– Согласен. Но бассейн – это чужая игра. А я устрою для беженцев бесплатную профилактику. У себя. На нашем поле.

Эта идея сразу овладела Оливером и сформировалась в практический план. И Петра вдохновилась его замыслом. Больше того, теперь она говорила только о нем и пребывала в возбуждении необычайном. Муж видел, что происшествие в бассейне даром не прошло. Но не думал, что ее настигнет настоящая депрессия. Однако прошли несколько дней, и экзальтация обернулась болью в затылке, тяжестью в левом подреберье, бессонницей. Оливеру пришлось договориться с доктором Оксом, взять за свой счет и два дня побыть при ней. У него зародилось подозрение, что жена не все рассказала и ему о перенесенном унижении, но он не стал глубже лезть к ней в душу. Зато свободные дни он использовал с двойным толком. Он не только ухаживал за Петрой, но успел организовать дело с профилактикой для беженцев. Чтобы этого добиться, ему пришлось побегать по бюрократическим кабинетам, где попытались запретить его инициативу, мол, нельзя проводить обследование тех, кого номинально нет – люди из спортивного зала не имеют ни регистрации, ни страховки. А что, если объединение врачей или страховщики увидят в этой затее скрытую рекламу и нарушение условий честной конкуренции? Нельзя! То есть можно, и все замечательно, но нельзя без разрешения бунда… Однако Оливер был настоящим немцем. Он умело и последовательно одолел сопротивление бюрократии их же оружием. Потому что шел к ним не наобум, шел подготовившись. И победил их одного за другим. Немецкому среднему бюрократу что нужно? Не взятка, а чувство собственной значимости при максимальном контакте с собственным креслом. Так разве не возвысится он в собственных глазах, если ему показать параграф, согласно которому он может вровень смотреть с бундом врачей или с больничной кассой? И при этом никуда не бегать и ничего дополнительно не делать? В результате Оливеру дали допуск в спортивный зал, где расселили около ста беженцев. Там доктор на английском и на пальцах с тем же терпеливым, но куда более доброжелательным выражением лица постарался объяснить, кто он и зачем пришел. Много времени ушло на то, чтобы люди, поселившиеся в зале, взяли в толк, что он не поможет им получить деньги от города и не обеспечит продуктами, и не поспособствует в оформлении документов. А когда мужчины поняли, что он – врач, который предлагает посмотреть их зубы и только зубы, – когда они это поняли, то утратили к нему интерес. И тогда Оливеру пришел в голову решающий победный ход. Он успел вернуть внимание отвернувшихся от него мужчин и сообщить им, что смотреть намерен зубы у детей. Только у детей. И сразу вокруг него образовался круг женщин. Как уж это произошло, то ли их мужчины свистом позвали, то ли наоборот, это женщины мужчин потеснили, когда о детях зашла речь – то Оливеру не ведомо.

С женщинами оказалось просто. Он им объяснил, во сколько и куда им придти, а они закивали головами в платках, похожими одна на другую, и при этом, как отметил точный глаз Оливера, такими разными. Его удивило и даже умилило это простое практическое наблюдение. Придя домой, он, наконец, смог порадовать жену известием об успехе! И это известие подействовало лучше иных лекарств – стряхнув хандру, Петра стала по-своему готовиться к этому дню. В назначенный час она, забрав Марка с последнего урока из школы и приобщив к Давиду, с груженым рюкзаком за плечом, горделивым и снова уверенным шагом вышла из дома и направилась в клинику. Светило солнце, к полудню стало совсем тепло, хотя сырой кельнский ветер напоминал о том, что расслабляться и в полной мере доверять весне, поддаваться ее искусу, рано, тут нужна осмотрительность.

Зуб-лишенец очнулся, и Виктору пришлось оглушить его ударом обезболивающей таблетки. Но с ночи беспокоящая, томящая боль нарастала, гулом накатывала и накатывала валами из недр черепной коробки, и старалась протиснуться через узкий канал нерва наружу. Уснуть удалось только под утро. Зато как уснуть! В кои-то веки на него нашло сновидение. Ему привиделось, что он – инженер на буровой, где-то в Азербайджане. И бог знает в каком далеком году, еще при царе – все в телогрейках, в сюртуках, в шапках бараньих.

Столпились люди возле скважины, и ждут, как выстрелит фонтан нефти. А тот никак не прорвет толщу земли. Ткнет ее, ткнет, а хода нет. И вот смотрят люди то в землю, то в тяжелое небо, а то на него, тощего русского инженера, как будто его вина в том, что недра не разродятся.

И он смущен, он улыбается виновато, и жмется от людей к центру, туда, где пульсирует кровь земли. Он боится, как бы не осерчали горластые люди в кучерявых шапках, он просит, чтобы, наконец, пробилась жижа наружу. Уж больно свирепы мужские лица. Они надвигаются на него, оттесняя сюртуки и телогрейки, уже само небо пахнет бараньей шерстью. Оно кажется с овчинку. И он кидается на