Граница - Виталий Леонидович Волков

Оливер привык глядеть правде в глаза – так стучит только приводной ремень, и доживает этот ремень последние часы. Пришлось сбавить скорость, так что речи не могло быть о том, чтобы наверстать время, упущенное в пробке. Но и этого мало. Петра не брала трубку, ее мобильный мерзким голосом уверял, что он выключен. Голову Оливера посетила нехорошая, неправильная мысль. До тех пор, пока VW собирали в Германии, приводные ремни так быстро не летели. Теперь их где только не мастерят – от солнечной Испании до холодной Польши и вороватой Румынии. Хотя Польша – тоже вороватая!

Подумав так, он внутренне оглянулся, не услышал ли кто, и отругал себя. Вспомнив, что вокруг нет никого, он укорил себя еще раз – он не должен позволять себе таких выпадов, таких огульных выводов. И вообще, это не он! Он не мог так подумать. Ремень тем временем продолжал стучать. И нехорошая мысль нашла новое русло. Он, Оливер, может жить без машины. Он может от нее отказаться. Если ему скажут (Бог, например, подаст глас), мол, «послушай, сын мой, давай так – я ломаю твою машину, и буду ломать всякую твою машину, я нашлю проклятие на их ремни. Но взамен – взамен я закончу войну в Сирии. Ты согласен»? Конечно, Оливер был бы двумя руками «за».

«Но, – продолжил пытать себя водитель, – если Бог мне предложит другое «либо»: все немецкие машины станут такими, как корыта на колесах, как русские Lada, а за это беженцы из Африки примут и полюбят правила европейской жизни, и эти правила примет весь мир, согласен ли ты, сын мой»? Нет, не согласен. Это с его стороны не правильно, это не гуманно и не очень логично, но это так, – признал Оливер. Виктор как-то рассказал, что у русских то и дело на уме проклятые вопросы, и что там принято верить, будто красота спасет мир… Что ж, это тоже проклятый вопрос, очень проклятый, потому что правильная немецкая машина, немецкий автомобиль – это образ идеального мира, которым ты, доктор Дитрих, оказывается, не готов пожертвовать. Даже ради беженцев! С такими удивительными или глупыми мыслями в голове он дотащился до цели. А там, в Бад Аре, творилось что-то не то. На подъезде к купальням, повсюду сверкали синие блестки мигалок. День явно стремился оправдать японскую пословицу «дурное начало – бесславный конец».

Серебристые, с синими полосами автомобили под острыми углами заняли позиции и у казино и у бассейна. Возле них прохаживались стражи порядка с хмурыми лицами. Неожиданно небо разродилось дождем, и его мелкие капли пробивались полисменам за шиворот, скатывались под бронежилеты.

Оливера не остановили, и пропустили в холл купального комплекса, сопроводив усталыми взглядами. Там толпилось много людей, тут и сям тоже стояли и ходили полицейские и медицинские работники. Но Оливер среди фигур сразу распознал Петру и бросился к ней. А вот и Давид, мальчишка прыгает на одной ножке, наклонив голову и руками вцепившись в бедро матери. Видимо, вода попала ему в ухо. Слава богу, все с ними в порядке… Главное, не захлебнулись, не погорели, не отравились. За шаг до них Оливер остановился. Замер от полноты любви. «Это от заботы,» – про себя произнес он, подчиняясь привычке всякое неестественное действие проговорить с пояснением. Ему никогда не приходило на ум, и не могло прийти, что любовь и счастье – несовместимые состояния. Счастье – это иллюзия достигнутой мечты.

Любовь – это постоянный страх потери. Доктор Дитрих сделал шаг к своим, и заключил их в объятия. «Что происходит»?

Поначалу то, что он услышал от Петры, его не расстроило, и даже не задело. Ну и что, что обокрали? Главное, целы! Но Петра имела совершенно иной взгляд на вещи. Она восприняла его утешение как проявление легкомыслия или равнодушия.

– Как это все равно? Не обокрали нас, а ограбили. А это насилие!

Да, Оливер, обокрали ее и других женщин. Ограбили – ладно, но поиздевались, нагло, грязно. Окружили кодлой, пританцовывали, пели тарабарщину, но кричали про свободу и про секс. Детей не тронули, дети даже толком ничего не поняли. Зато женщин зажимали в кольцо, в плотное кольцо, так что ишачий запах изо рта в самое лицо, отнимали сумочки, опустошали и отбрасывали, да еще под белье успевали запустить воровские пальцы. По груди, по попе, между ног. И все это – не миг нашествия, а долго, в несколько заходов, несколько бесконечно оскорбительных минут.

Петра прищурилась, и сухо, как показалось Оливеру, со злобинкой сообщила, что ее такое унижение миновало, ее личная утрата ограничилась сумкой с документом и небольшой суммой денег, но от этого ей не менее унизительно за других пострадавших женщин. И самое обидное, что грабители, насильники, насмешники – это все до одного темнокожие юноши. (Последнее, однако, она добавила Оливеру дома, тет-а-тет, а полицейских при допросе ввела в заблуждение, мол, не заметила никаких примет, так была ошарашена. Да те и не настаивали на деталях, только записали, что пропало, и все. А ведь один запомнился ей. Его глаза, весь его облик, и даже его поведение отпечаталось в ее памяти. В глазах – не похоть, а убежденность, как в фильме про леваков – точно такие глаза были у героя фильма об алжирских волнениях во Франции. Случился такой фильм в ее молодости. Герой отчаянно боролся за справедливость против белых расистов и приверженцев старого колониального мышления. В конце фильма он погиб. Его забили арматурой. Его и его Джульетту… Да, герой глядел на Петру с экрана вот такими глазами. Глаза – это уши. Эти уши открыты единственной. Единственной на свете. Глаза – это рот. С губ готово сорваться обвинение миру. Такому несовершенному, такому несправедливому. Откуда тут эти глаза? Петра и хотела бы поделиться с Оливером, но чем? Как ему объяснить словами, что ее саму сейчас распиливает на две не совместимые части: как у простого подонка, почти у насильника могут быть глаза, исполненные правоты? Какой правоты? Что, кроме похоти, может двигать этими недоделанными самцами? У нее самой нет объяснения и ответа, как это совместить. И как тогда ей рассчитывать на то, что муж поймет? Поэтому она предпочла и тут промолчать. Лучше забыть. Лучше – забыть).

Когда до Оливера дошла вся глубина унижения, которое выпало пережить жене, он расстроился не на шутку. Испуг, который должна была испытать Петра, пропажа денег и сумки, и, самое главное, то, что он из-за глупых, случайных обстоятельств не оказался рядом, не защитил