Граница - Виталий Леонидович Волков

и только Систему. Если Система есть. А здесь она, слава богу, еще есть. Пока ее не изъели изнутри ржавым неверием. Отомстят, говорите? Вы, оказывается, вовсе не лентяй. Вы большой трус. Больше, чем я. Вот и все.

Женщина усмехнулась презрительно и отвела глаза в потолок. Там, под дуновениями легкого сквозняка, едва раскачивалась люстра.

Виктор посмотрел на маленькую хозяйку с уважением. Это уважение было у него высокой формой признания за другим человеком чего-то, чем он не обладает сам. В данном случае, уверенностью в прямой связи своего действия с мыслимым результатом. По крайней мере в этом диагнозе, ему поставленном, она совершенно права.

И армянка, выговорившись, исчерпала укоры и задумалась. Что ее понесло? А если в самом деле отомстят? В рамке стула с высокой спинкой из темного гнутого дерева, стула, рассчитанного на мужчину-великана, она казалась совсем крохотной, как маленькая мидия, попавшая в чужую ракушку. Наконец, она вспомнила, что если спорить с мужчиной, то до конца, да еще когда он возомнил себя спасителем! Она набралась силы и продолжила:

– Я готова пожертвовать собой, – наконец, выговорила она, – А Вы, даже если жертвуете собой, то к настоящей жертве не готовы. Вот так отстояли Сталинград, взяли Берлин, а потом профукали всю страну страхом и безразличием. Шпане отдали страну, а бежите сюда – так и здесь та же инертность и беспринципность!

Виктору вспомнилась фраза, которой он как-то раз уже постарался склонить на свою сторону доктора Дитриха – что все истины являются в мир в образе парадоксов, а покидают его, отжив свое, в виде банальностей. Но на Оливера вывод его соотечественника впечатления не произвел, а фамилия Шопенгауэр вызвала снисходительную улыбку. А ведь верно: там, где нет истинной любви, очевидной во всей ее таинственности и существующей вне логики, вне парадокса, а только на подобии малого великому, для связи явлений оставлены две формы существования – парадокс и банальность. Общение с армянкой началось по большом счету с парадокса, а закончилось, в общем-то, банальностью. В сердце вдруг коротким острым тычком клюнула совсем маленькая востроносая птичка. Имя этой птичке – тоска.

Эйфория от чуда, случившегося нынешним вечером, прошла. Запах штор стал неприятен, кисл, чужд.

– Вы имеете в виду меня? – уточнил гость, непослушными губами еще силясь изобразить миролюбивую улыбку.

– Про таких, как Вы, если Вы откажетесь.

Она снабдила фразу крепким выражением, которое его задело.

– Пожалуй, гражданственная Вы наша, если хотите, вызовите полисменов. Я все, что угодно, подтвержу. Даже то, что на нас напал сам Усама бен Ладен. Но писать заявление будете Вы сами. Не зря же мы носим с собой словари. Страшное оружие света против тьмы.

Хозяйка скинула столбик пепла в окно и нехорошо усмехнулась.

– Думаете, я трусиха, я немая, и без Вас не обойдусь? Ошиблись. Еще как обойдусь. А Вы, Виктор, оказывается, не интеллигент, а сексист, ничуть не лучше, чем Мухаммеды. Только они не скрываются, а ссылаются на Коран. И я теперь понимаю, почему никто…

Она не договорила, и решительно выкинула вниз наполовину недокуренную папиросу.

– Я не позвоню в полицию, раз Вы отказываетесь. Но Ваше заступничество мне в тягость. Как говорится, спасибо, и давай, до свидания. Я в Вас разочарована. Вы – не просто сексист, Вы самый настоящий «совок»! На языке Вы говорите, но что от Вас толку, если за столько лет так и не поверили в силу правового государства. Я даже такое скажу, совковый Вы наш – даже у этих беженцев есть в конце концов шанс переплавиться в цивилизованных людей, но у Вас его нет и в помине. Вы как раз из тех русских, какие здесь не в чести. Я понимаю Ваших Дитрихов.

В свете фиолетового абожюра ее губы приобрели цвет темной сливы. Крупная черная заколка в волосах оказалась чутким дроздом, пристроившимся за ухом. Виктор прежде считал, что эта женщина не красива, но чертовски интересна. Оказывается, что-то обещалось, что-то образовалось в завязь в отношениях двух одиноких индивидуумов. Но уродливый дрозд зачем-то склевал это что-то. Что злую птицу не устроило? Виктор не стал больше прикладывать усилий к перемирию. Он поднялся из-за стола.

… Гордый человек ненавидит своего заступника, если не уверен, что тот заступился исключительно из любви. Гордость – это квинтэссенция неверия в любовь. Любовь – это особенный вид зрения, которым ты видишь себя в другом. В другой. Другие – это, по большому счёту, не больше и не меньше, чем память. А память – это гордость. Такие бессвязанные мысли сопровождали Виктора по дороге домой. На душе скребли кошки, к пояснице будто валун привязали – наверное, от замаха сумкой. Десна саднила. Она упрямо напоминала о докторе Дитрихе. А самым досадным оказалось напоминание о некоей правоте Оливера. С которым тоже все не слава богу. Если со всеми – не слава богу, значит дело в тебе самом? Ты – урод? Вот это признать было действительно досадно. По сути птица-дрозд оказалась прозорлива: ему действительно уже не переплавиться в человека такого разряда, которого в этой роще назвали цивилизованным… Бесперспективный, оказывается, ты проект?

В приемной у доктора Дитриха было бурно. Оливер выделил дневные часы исключительно для приема беженцев, которых временно расквартировали в спортивном зале той школы, где учится Марк. Оливер самолично посетил этот зал, и объяснил беженцам свое намерение провести бесплатную профилактику для детей и подростков. И теперь по помещениям его маленькой частной клиники бегали смуглолицые дети. За ними ходили их сосредоточенные мамы и старшие сестры. Доктор и его ассистентка, фрау Шпеер, старались с ними объясниться по-английски. Им обоим потребовалось много терпения. Но Оливер знал себя, свои силы и свои возможности. Этого горючего – терпения – у него неисчерпаемый источник, чей корень – в профессионализме, в уверенности, что он – мастер своего дела. Да, снующие туда-сюда, галдящие дети с огромными глазами – не лучший фон для его работы, но ведь работают врачи и на войне, под вой сирен. Он видел это в кино и уяснил, что в Африке его кабинет покажется филиалом технологического рая. На курсах повышения квалификации одна из инструкторов вернулась из Могадишо… А если усталость накатит так, что станет невмоготу, он не станет геройствовать и объявит перерыв в работе. А после, передохнув, снова ровно примется за свое дело.

Оливера обнадеживало то, что его многолетняя помощница, фрау Шпеер, всемерно поддержала акцию. На нее-то и выпала основная нагрузка по организации этого дня, ей пришлось обзванивать дневных пациентов, переносить их визиты на другие