Записки из дома на песке - Карстен Себастиан Хенн

— Как пожелаете. — Стелла снова приняла позу русалки на скале. — Я совсем не умею прощаться. Ни в кино, ни в реальной жизни. Мне чужд мелодраматизм.

Йонас невольно улыбнулся. Но уголки его рта почти сразу опустились.

— Мне тоже. — Он поднял руку на прощание. — Спасибо за все.

Голос все-таки его подвел.

— Ну, вот вы и скатились в мелодраматичность! Всего доброго, Йонас. Поцелуйте свою милую подругу, это облегчит боль расставания. А теперь кыш отсюда, кыш! Мне ведь нужно читать! — Ее голос тоже на мгновение дрогнул, поэтому она сделала вид, что закашлялась.

Когда они отошли на несколько шагов, Несса наклонилась к Йонасу.

— Какую версию ты ей отдал?

Они прошли мимо мусорного контейнера возле «Краба», и Йонас бросил в него синий экземпляр.

— Ту, которая ей нужна.

Когда фотограф наконец ушел, Стелла открыла историю своей жизни.

Стелла Дор родилась в солнечное воскресенье.

Она читала, пока ветер не усилился и не начал все яростнее пытаться вырвать книгу из ее рук. По дороге к «Крабу» Стелла продолжала читать и наслаждалась тем, что воссоздала свою жизнь в переплете. От этого она чувствовала внутри покалывание, будто в душе лопались пузырьки розового шампанского. К тому же в ретроспективе все казалось настолько непреложным, настолько логичным, как будто иначе и быть не могло, как будто с ее рождением упала первая костяшка домино, повлекшая за собой все остальные.

Даже в «Крабе» она ни на секунду не выпустила книгу из рук и села с ней за обеденный стол. Стелла слышала, как у нее урчит в животе, и чувствовала, что у нее пересохло во рту, однако продолжала читать, потому что ей нравилась ее жизнь.

Затем последовало описание того дня, который разделил ее жизнь на две половины, словно внезапно разверзшаяся пропасть. Стелла сварила себе кофе и начала пить его настолько горячим, что обожгла язык, но все равно сделала еще один глоток, пока не почувствовала боль и на нёбе.

Она очень быстро прочла этот отрывок, практически не дыша, пока не добралась до конца. Стелла много рассказывала Йонасу о похоронах, о том, что на них подавали бутерброды и пирог с посыпкой, о том, что она все организовала сама и специально надела новое черное платье, которое с тех пор висело в шкафу. Она подробно описала надгробный камень с выгравированным на нем большим солнцем, ведь Густаф был ее солнышком. Стелла поделилась с Йонасом и тем, как складывала все вещи из комнаты сына в коробки, которые стояли друг на друге и отличались от других коробок с безобидным содержимым лишь написанным на них именем.

Его смерть была лишь мгновением. А то, что пришлось делать после нее, длилось гораздо дольше. Ведь смерть всегда несет с собой много дел.

При описании прощания с Филиппом Стелла уже не могла усидеть на стуле. Она читала, расхаживая по комнате кругами, как беспокойная планета.

После этого осталось не так много текста. Всего несколько страниц и почти ни одного события, о котором стоило бы вспомнить.

Как неравномерно годы ее жизни наполнены заслуживающими упоминания моментами. Воспоминаний о поздних событиях было значительно меньше. Казалось, ее последние годы были заполнены одной пустотой, которую незачем отражать в книге.

И вот она дочитала свою историю до конца.

Слишком быстро.

У нее было так много листочков с воспоминаниями, но все равно казалось, что столько моментов упущено, столько всего осталось недосказанным.

Но то, что написано, было написано правильно.

Поэтому Стелла с благодарностью закрыла книгу и прижала ее к груди. Она сидела так до тех пор, пока не успокоилось сердцебиение.

Дело сделано.

Она встала, медленно, словно в торжественной процессии, подошла к своим книгам и поставила собственную автобиографию на свободное место в центре стеллажа.

А потом наступила пустота. Стелла заполнила ее облепиховым ликером, налив себе полный стакан, хотя ликер так не пьют. И еще одним, потому что первый слишком быстро исчез во рту. И большой порцией щедро подперченных макарон с растопленным маслом, солью и крупно натертым пармезаном. После этого Стелла заполнила свою внутреннюю пустоту работой: прибралась и даже выровняла книги, которые десятилетиями стояли как попало. И наконец она вынесла мусор. Сначала то, что собиралось в черный контейнер, потом — в желтый, и наконец — она ходила за каждым пакетом по отдельности — в синий.

Она сразу бросилась Стелле в глаза — синяя книга лежала наверху, среди скомканной бумаги, словно в гнезде. Почему Йонас выбросил сюда свой экземпляр? С ним что-то не так?

Она достала его, раскрыла и прочитала первое предложение.

Стелла Дор родилась в дождливый понедельник.

Эти слова заполнили пустоту у Стеллы внутри, как горячий деготь. Больше ни на что не обращая внимания, она выронила бумажный мусор и продолжила читать, судорожно вцепившись в книгу, как человек, который не может выпустить из рук врачебное заключение о своем заболевании, каждая строчка в котором содержит приговор о жизни и смерти. От «Краба» до мусорных баков дотягивалось очень мало света, но Стелла лихорадочно читала дальше.

Вдруг ее посетила неожиданная мысль. Чтобы это написать, Йонас, должно быть, поговорил о ней со многими другими людьми. К тому же он точно знал, что она всегда заглядывает в мусорный бак, прежде чем что-то туда бросить, потому что много лет назад однажды случайно выбросила еще неоплаченный счет за электричество.

Когда ноги налились тяжестью, Стелла села на лестницу «Краба». А потом, по мере того как уставали глаза, пересаживалась все выше, по одной ступеньке за раз, ближе к свету.

После долгих часов чтения Стелла не прижала синюю книгу к сердцу.

Она положила ее рядом с собой на старые деревянные половицы.

Эта версия ее жизни изобиловала острыми краями, глубокими дырами, ранами, струпьями и шрамами.

Любой человек волен скрыться под маской, но рано или поздно она начинает натирать. Если и после этого продолжать ее носить, велик шанс, что снять ее станет невозможно и ты сам забудешь, как на самом деле выглядишь под ней.

Снимать маску, конечно, больно, но в тоже время это дарит свободу.

В словах других людей Стелла обнаружила понимание, а иногда даже любовь. Никаких упреков, никаких обвинений. Только несчастье во всей его суровости.

Она посмотрела в сторону поселка, туда, где в ночи виднелся бледный свет.

Туда, где находился Йонас.

Тот, кто поступил по-своему, наперекор ее воле.

32. Пощечина

Йонас спал беспокойно. Время от времени ему казалось, что кто-то зовет