Поправка Джексона - Даниил Григорьевич Гуревич

Они сели.

– Тронулись! – сказал Илья, вставая со стула.

– Телевизор выключу.

Нина подошла к телевизору и долго на него смотрела.

– Что там? – спросил Илья, подходя к ней. – Ничего себе! Почти всмятку. Погиб кто-нибудь?

– Не знаю, – ответила Нина.

– Где это?

– Где-то на севере от Нью-Йорка на Палисейд-Паркувей.

– Часа полтора от нас. Может, действительно не поедем? Смотри, что делается на дорогах.

– Поедем. Вася сказал, что успеем проскочить, – сказала Нина и выключила телевизор.

Они с Ильей направились к двери.

– Я еще один классный кадр придумал, – выходя на площадку, начал Илья. – Ты ляжешь на снег…

Со съемок они возвращались, когда уже начинало темнеть. Снег валил так, что с трудом можно было разглядеть дорогу. Саша ехал очень медленно, вцепившись в руль с такой силой, что побелели костяшки пальцев. Когда они уже подъезжали по Сто тридцать девятой улице к Восемьдесят седьмой скоростной дороге, на мостовую выскочила маленькая собачонка, запорошенная снегом. Саша автоматически нажал на тормоза. Машину занесло на запорошенной и с уже заледеневшими промежутками поверхности дороги, и он вылетел на встречную полосу и врезался в кузов ехавшего навстречу грузовика.

Скорая и полиция, несмотря на продолжавшуюся усиливаться снежную бурю, приехали очень быстро. Кроме погибшего Саши, ни у кого из находившихся в машине не оказалось и царапины. Тело Саши положили в одну скорую, остальных рассадили в другую. Все были в шоке, и только Вася рассказал полицейским, что произошло. Машина, с которой они столкнулись, уехала, даже не остановившись.

Сашу похоронили на еврейском кладбище в городе Парамусе штата Нью-Джерси. Броня настояла, чтобы вызвали раввина. Происходящее на кладбище для друзей было страшным сном. Особенно для Ильи, который как оцепенел, увидев вдавленного в руль Сашу, так до сих пор и оставался безжизненным, с застывшим лицом и мертвыми глазами. Впервые при скоплении людей Илья не произнес ни слова. В эти тягучие дни у него в голове все время крутилась одна мысль: «Сашка в понедельник должен был выйти на работу. Он должен был выйти на работу…» Правда, неожиданно возникала и другая: «Теперь Нина моя». Но ему моментально от этой мысли стало настолько гадко, что он решил уехать навсегда. А еще лучшее – покончить со всем и присоединиться к Сашке. Но эти размышления были настолько пафосны и банальны, что ему стало стыдно, и больше он к ним не возвращался. Ни на кладбище, ни на поминках, ни даже когда Вася, сказав о Саше, попросил сказать пару слов Илью. Тот просто промолчал, даже не покачав головой. Нина все это время испуганно смотрела на него, но заговорить с ним не пыталась, и лишь когда все стали расходиться, она просто взяла его за руку и задержала в комнате.

– Илюшенька, ты казнишь себя, я понимаю, но это был просто несчастный случай. Ты здесь ни при чем.

– Нет? – впервые за несколько дней Илья заговорил. – Ты считаешь я ни при чем?! Это Сашка сам захотел покататься в снежней буре?! Это ему надо было срочно делать эти чертовы снимки?!

Нина попыталась ему что-то ответить, но Илья освободил руку и пошел к двери.

– Это мне наказание, – сказал он, открывая дверь и не глядя на Нину. – Мне нельзя было прикасаться к жене лучшего друга. Я даже думать о тебе не имел права.

Больше он ничего не произнес и вышел из комнаты.

Оказавшись на улице, Илья спросил у первого попавшегося полицейского, где здесь ближайшая синагога. Оказалось, что совсем недалеко, и он пошел, следуя указаниям.

Илья хоть и родился в еврейской семье, но религиозными они никогда не был, несмотря на то что его отец в детстве посещал хедер. Но закончилось детство, и отец распрощался с хедером: началась новая жизнь, которая отметала любую религиозность, будь то иудаизм или православие. Правда, на стене в их квартире висела очень старая икона, купленная Львом Борисовичем в Прохоровке, украинской деревушке, где они много лет назад провели сказочный месяц, купаясь в Днепре, попивая парное молоко, наслаждаясь настоящими украинскими галушками с вишней, которые им пекла хозяйка хаты баба Ульяна (о ней отец говорил: «Полна пазуха цицок»). Так что вся жизнь Ильи проходила, не соприкасаясь с религией. До гибели Саши он в синагоге никогда не был. Когда он подошел к дому, в котором должна была быть синагога, то засомневался – настолько здание не отличалось от других, окружавших его. И лишь еврейская звезда, могендовид, и надпись на иврите говорили ему, что он пришел по адресу.

Когда Илья вошел в здание, его поразило, что внутри оно оказалось таким же простым, как снаружи, без намека на украшения, не говоря уже о роскоши, отличающей православную церковь. В отличие от витражных окон католических церквей, окна в синагоге пропускали много света. Илья сел на скамью у самого входа в помещение. На другом конце, у противоположенной стены, стоял небольшой закрытый шкафчик. Там, вероятно, хранилась Тора – самые основы иудаизма Илья всё же знал. В противоположенном конце, недалеко от шкафа с Торой, около окна собралась группка из трех евреев в кипах. Они что-то вполголоса, но очень оживленно обсуждали, иногда поглядывая на Илью. Он думал, что ему надо бы помолиться о Саше, но он не знал как. Он просто закрыл глаза и сказал одними губами: «Прости меня за гордыню мою». Просил ли он прощения у Саши или у самого Бога Илья не знал. Скорее всего, у всех: и у Нины, и у Васи, и у Брони, и у Игорька, которого он лишил отца.

Потом его мысли оставили Сашу, его смерть и все, что было с ней связано, и как-то само собой перешли к Богу и еврейской религии. Илья почти не знал законов иудаизма, но ему нравились некоторые очень важные аспекты религии, в том числе и общение евреев с Богом. Евреи никогда на встают на колени перед Ним. Они всегда общаются с Ним стоя. Словно на равных. Молясь, они немного покачиваются. Почему – Илья не знал. Выходя из синагоги, он подумал, что навряд ли он когда-нибудь туда вернется. А если каким-то образом почувствует необходимость с Ним пообщаться, он это сделает один на один. В своей голове.

Через две недели, как и было оговорено, Нина с Игорьком и Нэнси уехали во Флориду. Перед отъездом Нина зашла попрощаться с Ильей, но тот, чувствуя, что она придет, уехал бродить по Манхэттену. Прощаясь с Васей и Броней, Нина оставила им адрес Нэнси. Обещала часто писать и попросила их о том же.