Крысы плывут по кругу - Анастасия Евстюхина

Наташа вошла, притворила дверь, потянув за второй ремень, прибитый с обратной стороны. Сразу же захотелось стащить шапку, куртку. Побыть подольше, подышать целительным жаром из нутра раскаленных камней. Окно предбанника завалено было снегом – Наташа даже не сразу его приметила. Роль люстры выполняла маленькая елка, обмотанная светодиодной гирляндой. Она стояла на скамейке в жестяном ведре. Иголки, понятно, давно осыпались – март. Белые неугомонные огоньки продолжали бегать по раз и навсегда намеченному маршруту – до вершины и вниз, петляя по темному сухому скелету мертвого деревца.

Оставив верхнюю одежду на лавке, Наташа заглянула в парилку. Сначала она ничего не увидела. В тусклом голубоватом свете окна, тоже занесенного снегом, угадывались очертания печи, котла, лавок.

– Кто тут? – послышался из мрака низкий скрипучий голос.

От неожиданности Наташа шарахнулась назад, в предбанник. Происходящее слишком напоминало страшную сказку. Она не ожидала кого-то встретить в полной темноте, люди обычно зажигают свет. Она захлопнула дверь парилки и попятилась к противоположной стене.

Жуткое впечатление усиливал непостоянный, блуждающий свет гирлянды. Он то зловеще угасал, то вспыхивал неожиданно и принимался часто-часто моргать.

Дверь парилки вздрогнула. Наташа замерла. Медленно, со скрипом она приоткрылась, и в проеме, насколько позволял судить скупой свет дешевой гирлянды, показалось человеческое существо.

– Кто тут?

Наташа стояла неподвижно. Она собиралась взять куртку и выйти из бани, как подобает воспитанному человеку, случайно вторгшемуся в чужое личное пространство. Но облик вышедшей из парилки женщины поразил ее.

В дверном проеме дрожащим светом обозначилось голое маленькое тело, бело-синее, как плесневелый сыр, непропорциональное и будто даже не человеческое. Длинные седые волосы мокрыми веревочками свисали на сухую грудь, похожую на пустые карманы, на ребра, на впалый живот – почти до облысевшего лобка. Чересчур длинные для сгорбленного туловища ноги были немного согнуты в коленях. С трудом оттолкнув от себя дверь, старуха сделала шаг в предбанник, навстречу Наташе.

– Ты ли это, Катька, шаболда? – спросила старуха зычным, точно чужим, не подходящим телу голосом. – Пришла тряпье мое шманать? Нет у меня денег!

Наташа не могла ни сдвинуться с места, ни шевельнуть языком. Мощь художественной правды, навалившейся на нее в один миг, заполонила информационные каналы, смела и опрокинула все, что прежде казалось очевидным и верным. Наташа не могла оторвать от старухи взгляд. Красота в страшной, превосходной степени невыносимо светила ей в глаза. И мгновенно отпечатался в сознании, достигнув чувств, смысл фразы Елизара. «Бог не создавал ничего уродливого. Некрасивые предметы – те, красоты которых ты не понимаешь».

Наташа схватила куртку и вылетела из бани, брызгая снегом, побежала к дому.

– Ты че заполошная такая? – спросила краснолицая тетка в сенях. Она напяливала валенки, чтобы выйти. – Спит батя твой, и бани не дождался. Пойду гляну, как там мать моя, не упарилась ли до смерти, карга умалишенная…

– Значит, это ваша мать?

– Ты видела, што ли? – тетка глянула на Наташу будто смущенно.

– Катери-на! – раскатился на весь двор требовательный окрик.

– Напарилась, ага. – Тетка распахнула дверь и, переваливаясь, как пингвин, от тяжести, полноты, нетрезвости, побрела через двор. Дверь бани была распахнута настежь. На пороге, сияя на весь двор невероятной своей наготой, стояла старуха.

– Из ума выжила, – бормотала сквозь одышку, будто оправдываясь, тетка, – все кажется ей, что вещи из дома несут, чтобы продать, все она как бы в прошлом, когда Катька-наркоманка жива была. Меня давно не узнает. Сдала бы давно ее, куда следует, да жалко: пенсия у ней северная, тридцать почти тыщ…

Наташу ошеломила внезапная трещина в шкурке быта, обнажившая бездну человеческого страдания: бесконечного, напрасного, невыносимого. Достоевский соотносил красоту со страданием. И был, похоже, отчаянно, пронзительно в этом прав…

Из отверстой банной двери шел пар. Старуха, неловко опираясь на косяк, сделала шаг вперед, на снег.

– Да ты куда?! Погоди, чумная! – Тетка, как смогла, ускорила свой неуклюжий птичий ход.

– А можно… Можно я маму вашу… сфотографирую?

Вопрос вырвался сам, почти без всяких Наташиных усилий. За той гранью, где пребывал ее вдохновленный талант, не существовало уже ни вежливости, ни принципов, ни запретов. Изображение должно было быть получено во что бы то ни стало. Художественная правда боролась за себя сама, ставя под сомнение правду человеческую.

Наташа усадила старуху на лавку. Пришлось поработать лопатой – теперь в парилку проникал мутный, белесый свет окна. Топилась баня старомодно, по-черному: все стены покрывал сплошной налет жирной сажи.

Наташа размотала светодиодную гирлянду, снятую с елки. Света все равно было мало, слишком мало – катастрофически. Боязно, будто даже кощунственно казалось применять знания, полученные от Марковича на эротической съемке молодых женщин, к нищей и бесплодной наготе старухи, вознесенной Альцгеймером в недостижимый ангельский ранг. Но Наташе ничего не оставалось. В голове у нее звенело от волнения. Мыслей не было. Все, что она могла, – это повторить однажды увиденное… Слепо применить универсальный шаблон к уникальному случаю.

Старуха наблюдала будто бы с интересом. Необычность происходящего словно разбудила ее. Наташа воткнула айфон с включенным фонариком в веник и закрепила конструкцию на верхней полке, осветив лицо модели.

– Посидите, пожалуйста, не двигаясь.

– Значит, не едешь?

Наташа стояла у машины, требовательно открыв заднюю дверь.

Отец, в распахнутой дубленке с полосами налипшего снега (следами недавнего падения с крыльца), стоял, придерживаясь за теткину калитку. Криво надетая ушанка растопырила уши – точно собиралась вспорхнуть и улететь с его головы. Тетка стояла тут же, в оранжевой, как у дворников, жилетке и валенках.

– Не еду! – Отец с пьяной удалью рубанул по воздуху ладонью, точно окончательно и бесповоротно отрубил всю прошлую жизнь: городскую квартиру, работу гардеробщиком, Наташу…

– Он мне тут нужен, – обозначила тетка, ласково стряхивая снег с отцовой дубленки, – в деревне всегда есть чем заняться мужику. Забор спрямить, насос наладить, дров наколоть.

– Ну и хрен с тобой! – захлебываясь слезами, выкрикнула Наташа. – Я тебя кормить не собираюсь! – Она прыгнула в машину, опустила стекло и на ходу уже, с визгом распиливая колесом сугроб, точно болгаркой, прокричала: – Вы с матерью своими созависимыми отношениями всю жизнь мне испортили!!!

Конечно, это не она придумала. Так говорила психологиня Инесса.

Глава 16

Дома ничего не изменилось.

Егор даже не спросил, где она пропадала.

Он будто даже и не заметил, что Наташи не было весь день.

Холодная яичница, которую она поставила ему утром, так и стояла на краю рабочего стола. Наташа унесла ее в кухню и со вздохом