Крысы плывут по кругу - Анастасия Евстюхина

Наташа сочувственно вздохнула:

– Бывает.

– Знаешь, чем наркоман от нормального человека отличается? Вот я тебе скажу. Наркоману важнее всего – дурь, а человеку – люди. Она так крепко подсела, что всё, кроме дури, стало ей…

Андрей махнул рукой и непечатно обозначил степень Викиного безразличия.

– А раньше? Ты разве не замечал, что она употребляет?

Наташа пыталась включиться в Андрея, беда же у него, но все равно думала о своем и стыдилась этого.

– Я много раз ей говорил. Но все опять повторяется. Она сначала пропадает на неделю, потом возвращается вся такая виноватая… Ну а я чего? Я мужик. Я прощал… Только теперь точно все уже.

Андрей сказал и будто затвердел весь.

Помолчали.

Андрею кто-то позвонил. Он полез в карман, достал розовый айфон и спокойно скинул вызов. Пульнул сообщение кому-то:

«я занет»

– Это же не твой? – Наташа помнила: когда она гостила у них, айфоном щелкала Вика.

– Мой, – невозмутимо возразил Андрей, – я его Вике покупал в подарок и забрал, потому что она не заслуживает.

Наташа не ожидала такого объяснения. Оно показалось ей до того несуразным, что она едва не рассмеялась. Да и брутальный самец, какого Андрей из себя корчил, с розовым айфоном – такое себе, забавно.

– Мне на стройке горбатиться не один месяц на эту фиговину, – объяснил Андрей, потрясая айфоном, – а она будет по нему левым чувакам звонить, да?

– Зачем вообще люди покупают вещи, которые заведомо не могут себе позволить…

– Бабы потому что хотят дорогие подарки, ясное дело. Зачем же еще. Мне вот это говно на хрен не нужно. – Андрей опять потряс телефоном.

Наташа снова, невольно и горячо, по-женски, позавидовала Вике; простой парень со стройки, не задумываясь, купил ей подарок значительно более дорогой, чем было бы разумно. От всей души. Разве только в романическом сне Егор, собирающий чеки, выговаривающий Наташе за бензин, за купленные на десять рублей дороже пряники, мог купить ей новый, хорошенький, в коробке, не битый, не покарябанный айфон. Да даже чахлую розочку из киоска у метро. Сам, без напоминаний и намеков, Егор вообще ничего Наташе не дарил. Не считал нужным… Он был скуп. И скупость эта касалась не одного только кошелька; она затрагивала материи куда более глубокие и важные, чем деньги; Егор точно так же жалел на жену времени, эмоций, сил. Она чувствовала себя одинокой, находясь с ним в одной комнате, когда он тупил в компе или читал статьи про свои культуры. Наташа вдруг ощутила свою жизнь единым комом слез, стоящим у нее в горле. Комом ошибок и разочарований… Ей остро захотелось сказать Андрею, какой он хороший, замечательный.

– Тебе больно? – спросила она, сдержав порыв.

– Да не. А что?

– Разве ты не чувствуешь разочарования?

– Ой, да ну. Знаешь, сколько таких Вик у меня может быть.

– Знаю, – сказала Наташа почему-то, глядя на его профиль, на линию лба, невероятно точную, честную линию, которую нельзя, просто нельзя провести лучше, чем есть.

– Хочешь секрет счастливой жизни? – вкинул Андрей в Наташину медленную печальную мысль о сущности прекрасного. – Не париться, да и все. Ни о чем.

– Как? Есть же серьезные вещи, работа например.

– Нет серьезных вещей. Кроме смерти. Это ты себе придумала. Знаешь, сколько раз меня выгоняли с разных работ? Замучаешься считать. Я делал чувакам ручкой, да и все.

– Ты ничего не создаешь.

– Почему же? Я перетаскиваю мешки. Я создаю цемент. В итоге чуваки будут жить в доме. Все что-то создают.

– И работники «Пятерочки»?

Андрей почесал за ухом.

– И они. Они создают удобство.

– Я имела в виду другое. Все что-то создают в буквальном смысле, в бытовом, но это не то. Цемент – не творчество. Он не уникален.

– Да и хрен с ним. И пусть.

– Но нужно же стремиться, нужно пытаться… Создать свое… Выразить себя.

– А зачем?

Вопрос поставил Наташу в тупик. До сих пор стремление к творчеству было основой ее мировоззрения, непреложной ценностью; ей не приходило в голову, что кто-то может так запросто вычеркнуть его из списка жизненных приоритетов. Наташа задумалась. Действительно, а зачем? Она никогда не задавала себе такого вопроса. Зачем она рисовала? Зачем теперь фотографирует? Для чего сохраняет хрупкую красоту, рожденную глазами и сердцем, ускользающую. Это нужно? Кому? В чем смысл творчества? Цель? Стать знаменитой? Зарабатывать деньги? Нет. Не то. Совсем не то. Но тогда – зачем?

– Мы надеемся в созданном нами спастись от смерти, – сказал Андрей, – но это невозможно. Солнце станет красным гигантом и все спалит. К чертовой матери. И то, что Пушкин сочинил. И то, что Рембрандт нарисовал.

– Рембрандт писал, – поправила Наташа, скривившись.

– Да какая разница-то… Все сгорит, что вы, высоколобые интеллигенты, намудрили за все века. Вся ваша макулатура. А те, кто не парился, ничего не потеряют. Потому я так и живу. Так выгодно жить. Так хорошо. Вот пошли пивка дернем. И шавы поедим.

Влажная предвесенняя ночь окутывала двоих; дрожащий красноватый свет папиросы, очерчивая губы Андрея, нос, безупречные скулы, придавал всей ситуации оттенок волшебства, а произнесенным словам – силу откровения.

Наташа подумала, как же просто и верно сказано про солнце – точно это была ее собственная мысль, выраженная Андреевыми устами.

Знакомый лоток с шавермой, застекленный от пола до потолка, в темноте походил на маленький аквариум. Беззвучно, как рыбы в золотой воде, внутри двигались немногочисленные поздние клиенты. Продавец шавермы наливал пиво в пластиковые стаканы до самых краев; крутые шапки пены покачивались на них в такт шагам, как головы пенсионеров на концерте в районном ДК. Андрей откусил шаверму – вскрыл ее душистое разноцветное нутро. Наташа без охоты отхлебнула пустого, по вкусу похожего на горький снег пива.

– Чего загрустила? – спросил Андрей, тремя глотками прикончив полстакана. – Я типа пошутил, что все бессмысленно. Это как ты сама себе решишь, так и будет. Твой смысл в твоих руках, вот.

Елизар не писал, Наташа проверила, пока Андрей пропадал у стойки. От папы тоже ничего. Она смотрела на пузырьки, отрывающиеся от дна стакана и стенок, поднимающиеся наверх. Стоит ли дорожить переживаниями, стремиться увековечить их? Ведь, по сути, они банальны; они повторяются – любой человек проходит извечный круг потерь, обретений, очарований и разочарований – никому не избежать его. Крыса, вынутая из бака и посаженная в клетку, готова была бы бесконечно делиться впечатлениями, как глубок и страшен бак, если бы могла, хотя другие крысы плавают в нем же; ведь нет у нее иного мерила,