Крысы плывут по кругу - Анастасия Евстюхина

я думал, что я бездарь! – снова залившись смехом, произнес Егор. – Думаете, я не знаю, что он про меня говорит? Я так спросил, для веселья. Весь институт уже в курсе, что меня надо побрить и в сапоги вставить, как ручку в колпачок. И все будут счастливы, вся российская наука. Давайте помогу. Отдохнете немного.

Заметив, как Наташа, переложив ребенка на одну руку, второй пытается наливать из горячего чайника, Женька сгреб со стола прямо на пол какие-то бумаги, отчеты, книги – расчистил площадку, чтобы удобно посадить малыша. Наташа расправила одеяльце, развернула, как конфетный фантик. Алёша потянулся, почуяв волю, вытолкнул изо рта соску и скривился, захныкал. Наташа ощутила в этот момент, какое же блаженство – свободные руки… Она расправила плечи, глубоко вдохнула. Почувствовала, как кровь разбегается по уставшим мышцам. Свобода дается всегда ненадолго, всегда горстями – и именно потому так невозможно сладок, желанен ее вкус. Дай больше – и человек сам не выдержит, откажется, открестится, сам себя загонит в новый силок, в новые рамки…

– Привет. Ты кто? – спросил Алёшу Женька, склонив к нему патлатую голову. И Алёша передумал кукситься, разулыбался: беззвучно, но всем сердцем, как умеют только младенцы, – ответил. И, глядя на то, как два парня, девятнадцатилетний и восьмимесячный, улыбаются друг другу, Наташа вдруг почувствовала радость. Радость от того, что она дала жизнь человеку. Сыну.

– Давай переоденемся, где тут у нас памперсы? – Быстро и ловко Женька распаковал Алёшу, воркуя, как не умела Наташа; она всегда молчала во время проведения сыну необходимых процедур. Она не знала, что можно говорить младенцу, и говорила с ним редко. – Ах, какие у нас толстые ляжки! – восторгался Женька, поглаживая и легонько похлопывая голенького Алёшу, что радостно сучил ножками, вскидывал ручонки – казалось, готов был от удовольствия выплеснуться сам из себя, вовне.

– Вы так хорошо ладите с детьми!

– С первого курса бэбиситтером подрабатываю. Подрабатывал, точнее, пока практика не началась. Сейчас времени мало. А заказы разные бывали. В том числе и к таким вот пузатикам. – Женька поставил рожок с кипятком в кастрюлю, наполненную холодной водой, чтобы остудить быстрее. – Я в этой кастрюле сосиски варю себе. И пельмени. Когда после пар не успеваю поесть, тут готовлю. Или когда денег нет. Бывает, приду, поем тут, посижу немного и бегу на репетицию, к ребятам. – Чтобы Алёша не возмущался, пока остывает рожок, Женька качал его на руках. Одно за другим вспоминались Наташе все нехорошие слова, сказанные Егором про Женьку, и за каждое становилось стыдно, так стыдно, что хотелось скрежетать зубами. Стыд за близкого человека – ужасное чувство, безысходное. Ведь ты не можешь никого заставить быть другим… Короткий стук, и в комнатку заглянул дядька, похожий на Деда Мороза. Только красной шапки на нем не хватало.

– А Егор Петрович где?

– Нету его, Иван Дмитрич, – приветливо просияв, ответил Женька.

– Заболел, что ли? Он обычно раньше пяти не уходит.

– Не знаю, – ответил Женька, – он с утра какой-то лютый был, я пришел, он наорал на меня, на чем свет стоит отматерил, хлопнул дверью и ушел. Я понял, вроде в компе у него программа легла.

Дед Мороз засунулся обратно и прикрыл дверь.

– А чего она легла-то, не знаешь? – спросила Наташа. Женька пожал плечами.

– Я данные вчера внес, работало все, потом комп выключил и поехал на репу, как обычно, не знаю ничего.

Наташа взяла из кастрюли рожок, брызнула из соски себе на кисть: нормально. Можно разводить. Взболтав в рожке смесь, тщательно, чтобы разошлись все комочки, она протянула руки за сыном.

– Давайте я покормлю, – предложил Женька, забирая рожок, – а вы посидите. Тяжко с ним, небось, дни напролет. Меня одна женщина приглашала очень часто, каждую неделю раза три, на час-полтора, тоже к такому младенцу. Обычно няню вызывают и уходят куда-то. На вечеринку, в гости, на работу, по магазинам. А она просто садилась в кресло, надевала наушники и смотрела сериалы. Отдыхать – это важно.

Наташа вспомнила первый месяц Алёшиной жизни, когда он кричал не переставая, не ясно отчего, по ночам особенно, и ей приходилось носить его на руках, чтобы он не мешал спать Егору. Болела спина, затекали руки, а спать хотелось до того сильно, что Наташа переставала бояться смерти; слипались глаза, падала на бок голова, и, с невероятным усилием стряхивая с себя дрему, она представляла себе смерть просто как очень долгий сон без снов, как долгожданное избавление… А Егор будто даже не замечал, как ей тяжело. Не предлагал задержаться утром, чтобы она хоть немного вздремнула, не подменял вечером, приходя с работы. Жизнь Егора шла по укатанной колее, с появлением Алёши в ней ничего не изменилось, разве только добавилось граф в таблице, где велся семейный бюджет. Егор так же требовал заботы о себе, обеды и ужины, иногда укорял Наташу за беспорядок или ставил ей на вид, что слишком медленно движется работа над ее диссертацией… Он не казался при этом злым мужем, агрессором, от каких уходят без компромиссов; он высказывал свои замечания мягко, убеждал, а не приказывал, нудел, а не кричал… И от такого спокойного нечувствия, неучастия, обесценивания было только больнее. Егор не считал материнство сложной работой, так как Наташа выполняла ее практически незаметно для него, и ребенок представлялся ему миленьким полешком, которое она в течение дня просто перекладывала из кроватки на комод, с комода опять в кроватку, из кроватки в коляску… Он не вникал. Это был размазанный фон в клипе его жизни. Детально и красочно, в фокусе, существовали для него колонии в чашках Петри. О них он думал постоянно, даже вскакивал среди ночи, бежал к столу в трусах, чтобы сделать какие-то записи, корпел допоздна над таблицами и графиками…

«У мужчины главное в жизни – дело, – говорил Егор, – а у женщины – семья».

Наблюдая, как Женька внимательно, толково кормит Алёшу из рожка, Наташа чуть не плакала от благодарности.

«Культуры тоже живые, – говорил Егор, – к ним нужно с заботой. Кто о них не думает, у того плохо растут, только плесень процветает…»

У Наташи завибрировал мобильный. Она надеялась, что это папа. Но звонила свекровь. Не было желания отвечать, объяснять, что случилось дома, – не дай бог, их общая теперь, единственная на двоих с Егором мать захочет вмешаться… Но Женька кивнул в сторону телефона:

– Звонят вам.

И Наташе стало неудобно игнорировать вызов.

– Я слушаю. – Егор учил жену никогда не отвечать «да» по телефону, чтобы «мошенники не записали голос и не сняли деньги