Крысы плывут по кругу - Анастасия Евстюхина

над, залезал под – он достал змеиным глазом своего объектива, казалось, все что можно; татуированный напряженно внимал и снимал точно с тех ракурсов, с каких советовал Маркович, – видно было, за свои деньги он хочет уйти максимально наполненным; а священник, казалось, вообще не слушал, он бродил по телам девушек мечтательным взглядом, изредка делая фото, будто вовсе пришел сюда не за мастерством, а погреть глаза у розоватого пламени юных грудей и ягодиц.

– Как же я люблю снимать в Питере! В Москве нет этого восхитительного вайба аристократической нищеты, – словив лирическое настроение, поделился с паствой Маркович, – пользуйтесь городом. Пользуйтесь роскошью и ветхостью. Пользуйтесь нелепостью сочетаний. Любая деталь может сделать ваш кадр шедевром.

Дальше он рассказывал о своих доходах, паблике, способах поиска моделей, еще о чем-то важном, терпеливо отвечал на вопросы «премиум»-участников.

– А где Серафима? В позапрошлом году позировала у вас на всех воркшопах, махонькая такая, с черным каре? – поинтересовался Эйнштейн. – Очень понравилась мне, думал, она будет.

– Дойки после родов отвисли, не снимаю ее больше, – отмахнулся Маркович, – еще вопросы?

Наташу передернуло от злости, но пакет «эконом» все равно не позволил бы ей высказаться, поэтому она только повернулась к Марковичу спиной, будто хотела ему этим досадить, отошла и попросила разрешения у девушек поснимать их отдельно.

– Мы уже одеваемся, – брезгливо процедила кудрявая, натягивая колготки.

– Дополнительный час – три тыщи, – поддержала ее стриженая подружка, торопливо, не одеваясь, закурив после двух часов позирования.

– Но у меня нет таких денег, – просительным тоном начала Наташа, – и я только чуть-чуть… мне не надо часа… Пожалуйста!

– Что ты паришь нам мозг. Мы коммерческие модели, – горделиво распрямившись, заявила рыжая с таким пафосом, будто она уже добилась никак не меньшего, чем Наоми Кэмпбелл или Линда Евангелиста, – мы не снимаемся бесплатно. Особенно у ноунеймов, как ты.

– Ни на шишечку, ни на полшишечки, – хихикнула стриженая.

– Да ну вас, – сказала Наташа в сердцах и сделала несколько кадров прямо так: запечатлела рыжую натягивающей колготки, а стриженую – упоенно сосущей сигарету.

– Какого хрена она делает? Гаврила! Она нас фоткает без оплаты! – заголосила кудрявая. – Не давай ей релиза!

– Вера, не истери. У нее его и так нет. Релиз включен только в пакет «премиум», – произнес Маркович так, будто Наташи не существовало. Едва сдерживая злые слезы, она сдернула с вешалки свою куртку, оторвав петельку, и вылетела на лестницу, дабы больше не портить своим присутствием картину мира прославленного мастера.

macho_bez_machete: Как воркшоп?

Nat97: Норм. Только модели хамоватые.

Роняя слезы на экран, Наташа набирала сообщение. Ей не хотелось обнаруживать слабость.

macho_bez_machete: Какие-то две троечницы из кулинарного техникума. Маркович на другом воркшопе про них рассказывал.

Nat97: Я им сочувствовала вначале, смотрела, как они дрожат на сквозняке от окна… Думала, такие бедные, бледные. А они… Не по-человечески как-то со мной.

macho _bez_machete: В мире фотографии немало острых граней. Обтачивайся:)

Придя домой, Наташа первым делом разделась перед зеркалом в ванной и критически осмотрела свою грудь. У модели Серафимы, понравившейся Эйнштейну, «отвисли дойки». Может быть, у нее тоже? Пусть недолго, но кормила же она Алёшу грудным молоком?

Наташа не особо помнила, как было «до». Не придавала этому значения. Но теперь она точно видела, что грудь изменила форму. Иногда говорят «потеряла». Печальное слово. С негативной окраской. Пусть уж лучше «изменила».

Наташа вздохнула. Повернулась в профиль, потом снова анфас. Подняла вверх руки. По-научному это называется «птоз». По-дворовому – «дойки отвисли». Как ни назови – огорчение…

Глядя на себя в зеркало и сокрушаясь, Наташа чуть ли не сожалела о настигшем ее материнстве. «Откуда эти двойные стандарты? С одной стороны, деторождение считается важнейшей миссией женщины, оно одобряется обществом, поддерживается государством, повышает ценность женщины в глазах окружающих; иные и вовсе мыслят деторождение смыслом женской жизни – но при всем при том изменения, какие оно производит в женском теле – набор веса, растяжение кожи, отвисание груди, шрамы и варикоз, – единогласно признаны отвратительными и ужасными?»

Холодные пальцы рассвета трогали окно. Ей так и не удалось заснуть. В голове играло стихотворение Ахматовой. «Вот и вторая свеча гаснет, и крик ворон становится все слышней…» Будто Наташа собирается на любовное свидание. В этом было что-то стыдно-сладкое. И что-то захватывающее.

Будто Наташа спланировала преступление. Она повернулась на бок и посмотрела на спящего мужа. В каком-то смысле так и было. Хотя это всего лишь фотосессия.

Егор бы точно не понял. И точно бы не разрешил. Поэтому ему лучше не знать. Пусть крепко спит. Пусть продолжает верить в отмазы про публичную библиотеку, визит в другой НИИ для проведения сложного эксперимента, консультации с экспертами и проч., проч. Чем дальше, тем вдохновеннее Наташа врала мужу. И уже почти не чувствовала себя виноватой, находя в этом какую-то болезненную отдушину. Потому что он заслуживал такого.

Отношения разрушают мелочи. Сколько раз может упасть со стола любимая чашка и не разбиться? Никто не знает. Одно падение – маленькая трещинка. Второе падение – еще одна. Трещинок с каждым падением становится все больше. Они оплетают кружку причудливой тонкой сеточкой. И однажды наступает тот самый последний раз. Кружка разлетается. Не собрать.

Егор всхрапнул во сне и почмокал губами. Наташа быстро закрыла глаза. Вдруг проснется, обнаружит ее неспящей и заговорит. Ей совсем не хотелось.

Накануне он заставил ее заниматься сексом. Это бывало и раньше, но почему-то сейчас ощущалось особенно мерзко.

Муж не насиловал Наташу, нет. Не оставлял синяков, не был груб. Ни разу. Он только уговаривал. Просил. Взывал к ее совести и апеллировал к понятию супружеского долга. Прибеднялся, жаловался на то, как устает на работе и как хочется ему маленькое удовольствие на ночь. По несколько часов он не давал усталой Наташе уснуть, требуя полагающееся ему, как он считал, по закону. Пока Наташа не сдавалась.

Потому что иначе муж не даст сомкнуть глаз. И придется весь день заниматься делами, возиться с капризным Алёшей, не поспав ни минуты.

«Когда тебя взяли силой, сломили сопротивление, ударили, повалили на землю, порвали на тебе одежду – ты жертва. Ты можешь думать, что ты невиновна. Невинна. Но когда тебя уговорили – чувствуешь себя грязной шлюхой. И всё».

Егор сопел и не шевелился. Спал.

Наташа ему почти завидовала.

Бессонница со школы настигала ее накануне важных событий: контрольных, экзаменов, собеседований.

Почему она так волнуется? Это же просто фотосессия.

Наташа перекатилась на спину, нащупала телефон на тумбочке, посмотрела время. Хоть часок бы вздремнуть… «Поздно думать о сне. Так