Крысы плывут по кругу - Анастасия Евстюхина

как он обычно спрашивал (он любил точность, любил мелочи), что конкретно он сделал плохого, и она не сможет ответить… Заставил остаться в аспирантуре? Нет. Он не заставлял. Он уговорил. Он же не угрожал ей. Не издевался. Ни разу не ударил. Не оскорблял. Не насиловал. Она сама. Сама согласилась…

– Нет, – сказала Наташа, сглотнув сухой шершавый комок.

– Вот видишь! – просиял Егор.

Наташа почувствовала: она опять проигрывает. Формально Егор прав. Он не делал ничего плохого. Но как тогда объяснить, что Наташа страдает? Почему она несчастлива? Почему ей хочется вырвать эту жизнь из себя, вывернуть, как кисловатый комок рвоты? Где здесь кроется фатальная ошибка? Егор никогда не спрашивал, нужно ли Наташе то благо, которое он стремился ей обеспечить. Без сочувствия и вовлеченности добро бессмысленно, ибо крайне мала вероятность, что оно попадет в цель. Все равно что в полном автобусе предлагать всем подряд влажные салфетки. А вот человеку, споткнувшемуся на тротуаре, они будут очень кстати.

– Ты меня не понимаешь, – вздохнула Наташа, – не хочешь понимать. Ты в своей голове вообразил меня, и тебе этого достаточно. Такую влюбленную в биологию Наташу в лабораторном халате и нитриловых перчатках. Но это не я.

– Любовь придет, – сказал Егор примирительно, – если делать дело с достаточным упорством продолжительное время, втянешься, и будто бы даже станет нравиться.

– Нет! – Наташа ощутила, что ей не хватает воздуха. – Любовь не банковский счет! Это как жизнь и смерть! Нельзя быть живым наполовину. Или наполовину мертвым. Ты либо жив, либо ты труп!

– Наташа, не каждый может быть ученым. Ты умная, ответственная, трудолюбивая… Таких, как ты, на самом деле немного. Ты создана для чего-то большего, чем мести улицу или выталкивать из трамвая наркоманов, не уплативших за билет. Ты могла бы добиться высот!

(Лесть как вода – найдет трещинку.)

– Если у тебя есть способности, – продолжал Егор, – они задают курс твоего развития… Талант – это поручение, писал Баратынский, и это поручение нужно исполнить во что бы то ни стало.

– Можешь – не значит должен, во-первых. Во-вторых, нет у меня никаких способностей к науке! А вот к рисованию – есть! И тогда, следуя твоей логике, я должна быть художницей! Просто обязана! – Наташа так редко и неохотно произносила вслух слова «талант» или «способности» по отношению к себе и к рисунку, что всякий раз у нее учащался пульс.

– Кто тебе сказал? – Егор иронично прищурился. – Какие авторитеты признали тебя талантливой? Есть ли у тебя какие-то объективные достижения? Вот кандидатская есть. Она написана, скоро защита. Тебя готовы принять в научное сообщество. А в рисовании? Какая-то хоть грамота? Медаль? Диплом?

У Наташи зашумело в голове. Ей показалось, что пол под ногами шатается, как понтонный мост. «Он прав! Прав. Тысячу раз прав. Ты бездарна. Бездарна, – зашептал на разные лады, как рассыпчатое пещерное эхо, голос матери. – Бездарна!» «Дыши, – внезапно оборвал глухое трепетание эха покойницы твердый голос Елизара, – дыши глубже».

– Меня отобрали на Фестиваль художников, – сказала Наташа тихо.

– Ну и что? На такие мероприятия организаторам нужно народу нагнать. Чем популярнее событие, тем активнее через него власть рекламирует себя. Наверняка там полно было людей, которые и не художники вовсе.

Это была та самая фраза. Разрывная пуля, что, попав в цель, рушит тайные опоры психики, благодаря которым человек балансирует в своих обстоятельствах.

– Зачем ты это сказал? – спросила Наташа, с трудом сдерживая слезы. – Ты хотел сделать мне больно?

Страшной силой обладают не все фразы, сказанные для того, чтобы обидеть. Бо́льшая их часть, к счастью, отлетает от брони, что надевает на себя человек перед словесным поединком. Убийственным оружием становятся злые слова, в которых есть хоть крупица истины. Наташа видела мысленным взором сочинское побережье, закатное небо в нежных, как лепестки пиона, облачках, залитые красноватым светом галечные пляжи, кучерявые сады частного сектора; она слышала голоса и музыку; веселые люди были повсюду, и не все они были художниками, а уж действительно талантливыми из них были единицы…

– Нет. Я же люблю тебя. – Егор обнял Наташу. Она не противилась, болезненное воспоминание расплавило ее волю, как концентрированная кислота; Наташа уже не могла возражать. – Я хочу, чтобы ты поняла, что тебе лучше быть ученым. Чтобы эта дурь про искусство выветрилась из твоей головы! Тебе самой станет легче.

– Ты мне не мать! – воскликнула Наташа, отталкивая Егора.

– Я твой муж! Это то же самое! Я в ответе за твою жизнь! За твое счастье!

– Ты это себе придумал. Чтобы наслаждаться своей важностью. Никто не может быть в ответе за чужое счастье.

Наташа ощутила внутри себя силу, о которой прежде не знала. Минуту назад отчаяние бушевало в ее душе, как лесной пожар, но вдруг стало тихо. Так тихо, словно пламя погасло от одного дуновения, как свечи на детском празднике, и осталось бескрайнее пепелище – ни листка, ни травинки, ни птицы. Она больше не видела перед собой мужа. «Все твои отношения – продолжение отношений с ней». Наташа видела восставшую из гроба мать: в комьях земли, в нитях мха, в липких побуревших листьях. Бесформенный, похожий на перестоявший осклизлый гриб, уродливый призрак прошлого. Зло, произведенное благими намерениями. Ненависть, порожденную самой большой, самой чистой любовью, какая только бывает в мире.

– Никто не может знать, что нужно человеку, лучше, чем он сам! Даже мать! Пусть я бездарна. Если я хочу быть художницей, – Наташа чуть было не сказала фотографиней, но вовремя осеклась, – я имею право ею быть! Я имею право быть бездарной художницей и верить в свою мазню! Я имею право делать глупые, бессмысленные вещи, если мне кажется, что это сделает меня счастливой! Мне! А не кому-то!

– Ты не имеешь права разрушать свою жизнь!

– Имею. Даже на это. Человек свободен!

– Послушай меня, пожалуйста. – Егор сделал шаг по направлению к Наташе. Она отступила.

– Не приближайся.

– Не буду, не трогаю. – Егор поднял обе руки вверх. – Только обещай, что послушаешь меня. Я вижу, ты сейчас возбуждена. Ты не можешь воспринимать реальность адекватно…

– Да хватит уже гребаного газлайтинга! Я больше не попадусь на эту удочку!

– Это психологини тебя накрутили? Да? Выучили всяким новомодным словечкам? Посмотри на себя: я ничего не делаю, просто пытаюсь с тобой поговорить, а ты чуть ли не шваброй от меня отбиваешься. Разве это адекватное поведение? Спроси кого угодно!

– Ладно, валяй, – Наташа встала напротив двери в прихожую, – но если мне что-то не понравится или я начну чувствовать, что ты на меня давишь, я сразу уйду. Ок?

– Ок. Но ты меня не перебиваешь, хорошо?

Наташа