На побывке. Роман из быта питерщиков в деревне - Николай Александрович Лейкин

– Чего ты орешь-то! Я не тебя спрашиваю. Я дочь спрашиваю. Так вот, дочка…

Елена Парамоновна вопросительно смотрела на жениха.

– Если вы выдадите вексель, то пожалуй… – выговорил наконец Флегонт.

– Это дочери-то родной да вексель! Нет, жирно будет. Это даже и грех… довольно я дал.

Старик запахнул пиджак и стал уходить.

– Парамон Вавилыч! Да побойтесь вы Бога… Второй раз после уговора урезываете. Ведь уж это прямо значит жилить! – воскликнул вслед ему Флегонт.

– Ничего я не урезываю, ничего я не жилю, – обернулся старик. – А говорю, что отдам, после отдам. Чего ты, в самом деле! Мне фирмы на слово верили, торговые дома доверяли, а тут вдруг простой прислужающий…

– Жених вашей дочери, а не прислужающий.

– Ну, довольно, довольно. Вам сказано, что получите, ну и получите. Пойдем со мной, Флегонт. Нечего тебе тут оставаться. Да и домой тебе пора. Завтра это будет твоя спальня, а сегодня пока ничья.

Все вышли из спальни новобрачных. Елена Парамоновна, спрятавшая билеты за корсаж на груди, следовала за Флегонтом и тихо шептала ему:

– Не порите горячку… Получим. Все получим. Я знаю, как его задеть за живое и выманить у него. Отдаст.

Флегонт задавал себе вопросы: «Сговорившись она с отцом или не сговорившись? Заодно она с ним или на моей стороне?»

Но ответа он не нашел. Уходил он домой как ошеломленный, неохотно прощаясь со своим будущим тестем.

– А ты, голубчик, даже и не поблагодарил меня за деньги, – сказал ему тот.

– Да ведь сами же вы сказали, что это вашей дочери, а не мне.

– Ну, все-таки… Ах ты, неблагодарный!

– Вовсе не неблагодарный, а, право, у меня как-то все мысли врознь. Благодарю вас.

– Ну, то-то… Эдакую я тебе свадьбу играю! Повар, гармонист, нарядное венчание. А сколько гости сожрут-то всякой всячины!

– За это вам спасибо. Я чувствую.

Флегонт потянулся к старику и поцеловал его.

Невеста вышла провожать жениха в прихожую: Скобцов и Селедкин ушли домой раньше. Елена Парамоновна обняла жениха, поцеловала и сказала:

– Не тревожьтесь, ангел. Спите спокойно.

– Э-эх! – крякнул жених. – Теперь я боюсь вот чего.

Он остановился, смотря на дверь, не подслушивают ли их.

– Чего? Чего вы боитесь?

– Как бы он у вас не отнял теперь и эти-то деньги.

– Ни… ни… Вот они где… Никому…

Елена Парамоновна хлопнула себя по груди.

XLIX

Невзирая на одиннадцать часов вечера, дома у Флегонта не спали и ждали узнать об результатах расчета сына с Размазовым.

Никифор Иванович встретил его еще в сенях с жестяной лампочкой и только что отворил дверь, как тотчас же спросил:

– Ну что? Как? В каких смыслах?

Флегонт рассказал и прибавил про невесту:

– Да она отдаст мне. Она на моей стороне. Это сейчас видно.

Отец покачал головой и спросил:

– Да отдаст ли?

– Отдаст, – подтвердил Флегонт, хотя в душе и не был уверен в этом. – Она очень хорошо понимает, что без этих денег я не могу своего трактира открыть. А замужем за прислугой каково же ей жить! Она привыкла к хорошей жизни.

– А не отдаст, так ты и бери ее вместе с деньгами с собой в Питер. Я думаю, что старик для этого все и проделал, чтобы ты ее на его руках не оставлял.

– Пожалуй что так, – согласился сын. – Но все-таки это недоверие, большое недоверие с его стороны.

– А пятисот рублей так и недодал?

– Недодал.

– Когда же отдаст?

– Это уж я так полагаю, что пиши пропало! – вздохнул Флегонт и махнул рукой.

В избе и мать приступила с расспросами. Пришлось для нее повторить, что было рассказано в сенях отцу. Подняла голову сфинксом и сестра Таня, улегшаяся уже на ночлег на лавке, и стала прислушиваться к рассказу.

– А тысячу-то рублей он у тебя не отнял, что раньше тебе дал? – спросила мать.

– Ну вот, еще бы уж отнять! Да я и не отдал бы, – отвечал сын.

– Слава богу, хоть эти-то деньги у тебя, сыночек.

– Ты шубу-то береги, Флегонт. А то не отнял бы он у тебя шубу-то после свадьбы, что ты от него получил, – прибавила Таня.

– Ну вот… Ври больше. Что я, без рук, что ли, или расслабленный!

Флегонт даже рассердился.

Все сейчас же стали укладываться спать.

– А у сестры Феклы-то Сергевны какое горе! – начала мать, раздеваясь в другой комнате.

– Что такое? – быстро спросил Флегонт.

– Сынок на хлебы из Питера пришел. Захар… – пояснил отец.

– Когда? Вот оказия-то!

– Да оказывается, что приехал-то он по железной дороге еще вчера утром, но вот больше суток путешествовал по разным питейным заведениям. Весь пропился. Только что на себе. Пришел в лаптях, – продолжал отец.

– Сестра давеча приходила к нам, так уж выла, выла… Так слезами горючими и заливается, – прибавила мать. – Невестка тоже воет. Пальто и то в дороге пропил. В сермяге пришел и веревкой подпоясавшись. Вот он муженек-то желанный!

– Да, хорошенькие гостинчики матери и жене из Питера преподнес! – сказал отец.

– Пропойный человек… Он всю жизнь пропойный. Ведь в Петербурге больше двух-трех месяцев нигде на местах не держали, – проговорил Флегонт. – Этого надо было ожидать.

– Да ведь матери и жене от этого не легче, – сказала мать. – Нет, уж таким людям не следует на сторону за заработком уходить, а лучше тут, в деревне, околачиваться и голодать. Здесь пить не на что, так заневолю трезвый будешь.

– Он и тащить из дома начнет. С него станется, – заметил Флегонт.

– Тетка-то прибегала просить – не дашь ли ты ему спинжачка старого, – обратилась мать к сыну. – Ведь ему выйти не в чем. Валенок не дашь ли со свадебных барышей-то… А то ему людям показаться срам.

– Вот они, барыши-то наши, маменька!.. Слышала сейчас, что я рассказывал? Может быть, по усам текло, да в рот не попало, – отвечал Флегонт.

– Полно Бога-то гневить, милушка. Если уж так сказать, то ведь никогда ты не ожидал такой невесты, какая тебе теперь попалась. И наконец, тысячу триста рублей ты все-таки от старика Размазова уж взял.

– Это точно, что перепало… Тысяча триста… Шуба… Но ведь по губам-то меня помазали совсем иначе.

– Ох, и это большой капитал! – вздохнула мать. – Пожалей Захарку-то. Может быть, потом в свое заведение его в ежовые руки на службу возьмешь, так он тебе и отработает, – прибавила она.

– Хорошо… Отдайте ему мой старый серый спинжак. Пусть носит. Отдайте и валенки, в которых я приехал. В дорогу я