На побывке. Роман из быта питерщиков в деревне - Николай Александрович Лейкин

все пьяны или полупьяны. Утюжкова, тетка невесты, с растрепанными мокрыми волосами была совсем пьяна, приплясывала и пела про какую-то «утицу на синем море». Бившая в медный таз работница Федосья еле держалась на ногах. Мавру Алексеевну Размазову две девушки привели под руки и тотчас же уложили на лежанку. Пьяна она не была, но совсем раскисла. Портниха-просвирня тоже говорила заплетающимся языком. Очевидно, женщины успели захватить с собой в баню куда больше, чем одну бутылку лиссабонского вина, отпущенного стариком Размазовым.

Невеста с раскрасневшимся до малинового цвета лицом была совсем не интересна, чувствовала это сама и тотчас же отправилась к себе в комнату пудриться. Таня, сестра Флегонта, сопутствовавшая невесте, и та была разогрета вином. Застенчивость ее пропала, и она стала рассказывать Флегонту при других мужчинах, что в бане они даже кадриль под песни танцевали.

Федосья-работница по приказу невесты стала ставить второй самовар, но, налив водой, опрокинула его и начала горланить песню «О свекоре-батюшке». Ее заменила просвирня.

Старику Размазову это не нравилось. Он морщился и сказал:

– Ведь вот баба – какая тварь: на грош выпьет, а на рубль веревок понадобится, чтоб ее угомонить.

– Пойти в кухню и посмотреть, не опрокинули бы они что-нибудь из моих заготовок, – проговорил повар и встал из-за стола. – Рыба там у меня остуживается в сенях в снегу. Расковыряют – беда.

Флегонт явился к Размазовым уже с ларцом, где лежали мелкие подарки для невесты. Он ждал, когда появится она, чтобы вручить ей этот ларец, но она не выходила из своей комнаты. Уж стемнело, зажгли лампы, старуха Размазова отлежалась и пришла пить чай, кряхтя и охая, а невесты все еще не было. Она продолжала сидеть у себя в комнате с девушками. Флегонт и его шафера переговорили все разговоры со стариком Размазовым и не знали, что им делать. Гармонист Кузькин заиграл было на гармонии, но Размазов остановил его.

– Брось… Завтра уж поиграешь. Теперь вечер, а завтра воскресенье. Накануне праздника с музыкой не подобает, – сказал он.

Гармонист убрал свою гармонию в суконный мешок и отправился в кухню помогать повару, который тотчас же заставил его чистить картофель и резать на маленькие кусочки для гарнира к рыбе. Немного погодя туда же за тем же отправился и Селедкин, так как работница Федосья, назначенная повару в помощницы, спала самым крепким сном в кухне за русской печкой.

Наконец показались девушки, а с ними и Таня.

– А что ж Аленушка-то наша? – обратилась к ним старуха Размазова. – Чего уж… Что уж… Ночь уж на дворе, а она…

– Одевается. Даже оделась и сейчас выйдет, – отвечала Таня.

– Манерится уж больно долго. Чего уж… что уж…

– Сначала после бани волосы сушила, потом причесывалась, одевалась. К жениху надо ведь в наряде.

К старухе Размазовой подошла просвирня Манефа Захаровна и шепнула:

– Лицо было очень красно, так больше из-за того медлила. А теперь уж готова. И посейчас от нее огнем пышет, как от печки.

– Ну уж… что уж… чего тут?..

Наконец Елена Парамоновна показалась. Она была в светло-желтом шерстяном платье с фиолетовой отделкой, платье, которого на ней жених еще и не видал. В косе и на груди ее красовались две искусственные розы. Она надела на себя все золотые украшения, которые имела, до самых дешевеньких колечек включительно. По корсажу, вдоль пуговиц шла золотая цепочка и оканчивалась у талии часами, привешенными на крючок. Елена Парамоновна подошла к жениху, облизнула по привычке свои губы и сказала, подавая ему руку:

– Здравствуйте.

Она хотела сесть рядом с Флегонтом, но присутствовавшая тут же старуха Размазова проговорила:

– Ну уж… Что уж… Поцеловаться надо… Целуйтесь… Чего тут? Я не помешаю.

И они поцеловались.

Флегонт тотчас же передал ей ларец и проговорил:

– Пожалуйте от меня разные безделушки. Тут и лента для красы вашей положена.

– Мерси, – отвечала Елена Парамоновна, принимая ларец и ставя его на столе. – А у нас в бане безобразие… – стала она рассказывать жениху. – Начали на каменку пивом поддавать, и только голова разболелась от этого. А все тетенька Дарья Вавиловна. Когда тверезая, то дама из себя солидная, а тут бог знает какие поступки. Начала веником меня хлестать, и через это у меня все лицо разгорелось. И посейчас красные пятна.

– Ну уж… Что уж… На то свадьба… Чего тут?.. – заметила ей мать.

Наскоро выпив чашку холодного чая, Елена Парамоновна сказала Флегонту:

– Теперь, если хотите, можете мое приданое посмотреть. Все готово.

– С удовольствием, – отвечал Флегонт.

– Тогда пойдемте в мою комнату. Все вещи там. Зовите и шаферов.

Все отправились в комнату Елены Парамоновны. Туда же прибежали повар и Селедкин, сбросив с себя передники. Все были в сборе, кроме тетки Утюжковой, которая спала. В дверях толпились девушки.

Комната Елены Парамоновны была теперь преобразована в спальню для новобрачных. У стены стояла двуспальная красного дерева кровать, уступленная стариками Размазовыми. Она была покрыта малиновым атласным одеялом, и на ней высились две горы подушек с наволочками в прошивках. Поперек кровати лежал синий драповый халат с желтыми отворотами, предназначенный Флегонту. В простенке, между окон над столиком, помещалось зеркало, задрапированное белой кисеей с розовыми бантами. Стол также был обит кисеей на розовом коленкоровом подбое, и на нем стояли и лежали туалетные принадлежности – щетка, гребенка, щипцы для завивки волос, банки с помадой, флаконы с духами. У третьей стены находились платяной шкаф довольно грубой работы и сундук, окованный железом.

У Флегонта в груди сперло дыхание, и он подумал: «По-купечески, совсем по-купечески все подобрали. Вот за это спасибо! Не сквалыжники. То-то батюшка с матушкой завтра удивятся, как увидят такую кровать!»

– Открывай шкаф-то! Показывай, что там есть! – командовал дочери старик Размазов.

Елена Парамоновна распахнула обе дверцы шкафа и показала висевшие там разноцветные шелковые и шерстяные платья.

– Дружка! Принимай приданое! Считай, сколько там всего, – обратился Размазов к Селедкину. – Сколько шерстяных, сколько шелковых… У нас без обмана, по платьям ейным ей хоть за генерала выходить, – похвастался он. – Что ж ты стал? Считай.

Селедкин вопросительно взглянул на Флегонта, а тот отвечал за него:

– На совесть верим, Парамон Вавилыч.

– Ну, то-то. А в сундуке белье. Алена! Открывай сундук. Показывай! – понуждал невесту отец.

Елена Парамоновна с помощью Селедкина открыла крышку большого сундука. Там сверху лежали два ситцевых платья. Подскочившая портниха подняла их и показала, вынув снизу две-три стопки перевязанного розовыми ленточками белья. Затем она вынула из сундука мужскую крахмальную сорочку с шитой грудью и подала невесте, а та передала ее Флегонту.

– Подвенечная от невесты, –