На побывке. Роман из быта питерщиков в деревне - Николай Александрович Лейкин

– Постарели вы, матушка Дарья Вавиловна, ох как постарели! Я ведь помню вас еще девушкой. Вместе ведь хороводы-то важивали, – сказала она.

– Ну, этого я не помню, как мы с тобой хороводы важивали, а не знать мне тебя нельзя. Здесь я родилась, отсюда и замуж выдана. Помню я, как твой папенька покойник шустрость твою сокращал, как учил тебя коромыслом. Вот это я помню… – поставила шпильку Утюжкова.

– Э… матушка, ведь и с тобой всяко бывало, – опять возразила тетка Фекла. – В те поры молодо было, зелено. А уж теперь состарилась, так что поминать!

– Сама про хороводы вспомнила.

– Ну уж… что уж… Пошли уж… поехали… Пейте чай, гости дорогие… – умиротворяюще вступила в разговор старуха Размазова, а невеста подвинула гостям чашки с чаем.

Разговор плохо клеился. Никифор Иванович выпил две чашки чаю, опрокинул чашку на блюдечко кверху дном, положил на донышко огрызок сахару и проговорил:

– Благодарим.

– Пей еще. Чего со второй-то отказываться! Чай не порох, не разорвет, – сказал старик Размазов.

– Насытились. Будет.

Никифор Иванович вышел из-за чайного стола и стал ходить по комнате. Его беспокоил разговор с Размазовым о приданых деньгах, и он хотел сообщить об нем сыну. Он останавливался перед Флегонтом и мигал ему, стараясь отозвать его от стола, но Флегонт не понимал его знаков. Наконец заиграл органчик под часами. Селедкин что-то запел под музыку и стал приплясывать. Размазов сосредоточился на Селедкине и смеялся. Тогда Никифор Иванович подошел к сыну, тронул его за плечо и сказал:

– Поди-ка, что я тебе шепну.

Флегонт выскочил из-за стола.

– Что такое, батюшка? – спрашивал он.

– Вы как сторговались насчет приданого-то: шесть тысяч или семь?

– Само собой, семь.

– Ну а Парамон Вавилыч сейчас сказал мне, что шесть.

– Да что вы! Не может этого быть! – испуганно прошептал Флегонт.

– Верно. Я поправил его насчет семи, а он стоит на своем, что шесть, да еще говорит, что скидки попросит, потому что ты его разоряешь.

– Вот так фунт! Об этом надо сейчас переговорить с ним.

Флегонт в раздумье чесал затылок.

– Теперь оставь. Когда уходить будем, тогда переговоришь, – остановил его отец. – Я, пожалуй, и начну.

– Нет, уж вы, бога ради, не мешайтесь. Я сам… А то вы все дело испортите.

Флегонт впал в беспокойство. Он даже не доел взятой оладьи, отодвинул тарелку и тотчас же сообщил о своем разговоре с его отцом Елене Парамоновне. Он ожидал, что та возмутится этим обстоятельством, но та, к немалому его удивлению, отвечала:

– Что ж, голубчик, нам и шести тысяч довольно.

– Да что вы, Елена Парамоновна! Ведь он целую тысячу ужиливает! Тысячу рублей, а не копеек! – возмущался Флегонт. – Нет, об этом надо переговорить, сегодня же переговорить. Я так не могу…

– Оставьте, – удерживала его невеста. – Папенька и так сегодня в характере, и так целый день плакался и вздыхал, что все очень дорого обходится.

– Как оставить! Этого нельзя оставить. Ведь тут тысяча… Ах, боже мой! Вот пяченый-то купец! – в беспокойстве бормотал Флегонт.

Он уж потерял хорошее расположение духа и был как на иголках.

XLIII

Начали ужинать. За стол сели только старшие. Девушек, помогавших просвирне шить, кормили за другим столом, в кухне. Туда же отправилась и сестра жениха Таня, но невеста спохватилась, сказала своему отцу, что ее надо пригласить за стол в горницу, и тотчас же привела Таню, поставив для нее прибор на столе. Таня была застенчива: села и стеснялась, не зная, куда деть руки. Перед ужином угощали водкой и на закуску поставили соленой осетровой тешки. Водку пили и женщины, а Утюжкова даже повторила, пригласив для компании Никифора Ивановича, и в оправдание себе сказала:

– Я через тешку… Очень уж тешка хороша – вот я из-за чего. А то я всегда по одной… Тешку я обожаю.

– Пей без оговорки, коли пьешь. Чего ты?.. Слава богу, ведь взрослая, – заметил сестре Размазов. – Даже и по третьей хвати. Компаньон у тебя есть, – кивнул он на Никифора Ивановича и налил им по третьей рюмке.

Сам он пил виноградное лиссабонское из особенного серебряного стаканчика. Лиссабонского же заставил выпить Флегонта и Таню.

Подавали щи из буженины и жареную баранину. Затем были молочные блины с вареньем.

Флегонт ел мало. Ему было не до еды. Его тревожил вопрос о приданых деньгах. Как только встали из-за стола и поблагодарили хозяев, он тихо сказал Нилу Селедкину:

– Ну, ты теперь уходи. Мне нужно со стариком переговорить насчет приданого, а при тебе будет неловко.

Селедкин стал прощаться, но старик остановил его.

– Дробь… Дробь на прощанье… Сделай дробь… – заговорил он.

Заиграл органчик. Селедкин «сделал дробь», то есть сплясал казачка, закончил вприсядку, поклонился старику и ушел.

– Молодец! Вот молодец-то, – хвалил его Размазов Никифору Ивановичу. – В хору ему плясать, так любого цыгана за пояс заткнет.

Флегонт переминался, ходил около старика Размазова и не знал, как начать разговор о приданом. Наконец он откашлялся и проговорил:

– Мне, Парамон Вавилыч, нужно с вами потолковать малость.

– Насчет приданого? И отлично… – сказал старик. – Я даже хочу сегодня тысячу рублев дать, чтобы послезавтра не сразу все. Да и тебе-то будет спокойнее.

У Флегонта екнуло сердце, и он несколько просиял.

– Благодарю вас, – поклонился он. – Только я, папашенька, в недоумении… Междометие маленькое вышло. Вы давеча сказали моему папашеньке, что вы за Еленой Парамоновной даете только шесть тысяч…

– Шесть. А то сколько же? – спокойно отвечал старик.

– Сторговались мы за семь. И тут, я так располагаю, с вашей стороны ошибка.

Старик отрицательно покачал головой:

– Шесть… И никакой ошибки. На шести тысячах мы и сторговались, – дал он ответ.

– Позвольте… Как же это так?.. Мы сторговались за семь… и даже на счетах все прикидывали… – проговорил уже несколько растерянно Флегонт.

– Шесть на счетах и прикидывали. Триста рублей ты у меня взял…

– Семь-с.

– Шесть! – закричал на Флегонта старик. – Что ты меня морочишь, коли я очень чудесно помню, что шесть. Вот нашел дурака-то!

– Господи боже мой! Да что же это такое! – взмахнул руками Флегонт. – Папашенька, пожалуйте-ка сюда… – позвал он своего отца.

– Вот и отлично, что зовешь отца… При старике ладнее… Присядем… Так лучше разговаривать.

– Вы спросите хоть дочку вашу Елену Парамоновну… И та скажет, что семь…

– Дочка ничего не слыхала. Мы с тобой глаз на глаз уговаривались.

– Я и рассказывал всем, что семь тысяч.

– Ты даже рассказывал, что десять. Я тебе и свидетелей укажу. Ну да это как хочешь. Я тебе не запрещаю хоть про пятнадцать