На побывке. Роман из быта питерщиков в деревне - Николай Александрович Лейкин

– Займется, займется.

– Гостей-то много наберется, а ведь, кроме вас, настоящих полированных нет. Вот сейчас Вертунов назвался. И не хотел я его звать, а сам навязался.

– Мужик богатый, – сказал про него отец Иона.

– Верно. А что толку? Настоящей ведь полировки в нем нет. Выпьет да как брякнет словечко… Провинция наша – одно слово.

Наконец Размазов и Флегонт уехали. Приезжали они на своей лошади без работника. Лошадь во время обедни стояла на дворе церковного дома. Старик сам правил, держа вожжи в желтых замшевых рукавицах, и ехал трусцой. Флегонт сидел около него и молчал. На половине дороги старик Размазов пустил лошадь шагом и спросил Флегонта:

– Чувствуешь ты все это, что я для тебя делаю?

– Да как же не чувствовать-то, Парамон Вавилыч, – отвечал Флегонт. – Очень чудесно чувствую.

– Чувствуешь, а сам молчишь. Никакой благодарности я от тебя до сих пор не слышал, а только одни слова: «Деньги и деньги позвольте».

– Очень вам благодарен от души и от сердца. А что насчет денег, то ведь до сих пор только двести восемьдесят рублей и взял.

– А этого мало разве? Ведь ты еще не женился.

– Все, папашенька, берут до свадьбы… Я вот и сегодня хотел… Что у меня от покупок осталось, я вчера отдал своему родителю на покупку леса для поправки избы…

– Опять насчет денег? Да неужто ты не можешь до своего настоящего-то термина потерпеть! – воскликнул старик. – Я ему насчет благодарности толкую, а он…

– Да ведь вам же приятнее, если я не вдруг, а по частям…

– Молчи! Вот неблагодарность-то! Человека в люди вывожу, а он хоть бы что!

Старик Размазов стегнул лошадь вожжами и поехал рысью.

Флегонт умолк.

XLI

Флегонт ходил каждый вечер к невесте. Ему сопутствовал дружка его Нил Селедкин. Селедкин занимал девушек, гостивших у невесты, приглашенных для шитья: балагурил с ними, пел им песни, рассказывал анекдоты из трактирной жизни московских половых и гостей-посетителей, показывал, как половые подставляют пьяным на стол порожние бутылки, а потом при расчете требуют за них деньги, как за выпитые.

– Как это хорошо так мошенничать! – заметила ему одна из девушек. – Неужто и вы так же делаете?

Селедкин подумал и отвечал:

– Да отчего же-с иногда не попользоваться, если гость незнакомый? Ведь он все равно деньги растеряет. А ему вперед наука – не нализывайся, держи себя в аккурате.

Органчик под часами на подзеркальнике то и дело наигрывал разные пьесы. Под него Селедкин плясал казачка, трепака. Составлялся и кадриль под звуки органчика. Иногда принимали участие в кадрили и жених с невестой, но редко. Елена Парамоновна не любила танцев. Она была слишком грузна для них.

Размазов почти все время присутствовал тут же, всегда без пиджака, в расстегнутой жилетке, неслышно ступая по полу войлочными туфлями или валенками. Он то и дело тяжело вздыхал и ворчал, ворчал без конца. Ворчал, что девушки по полу обрезками и ватой сорят, ворчал, что много всякой провизии идет. Последнее делал он после каждого обеда, ужина, чаепития. К чаю каждый день пеклись домашние булки, крендели, оладьи или молочные блинчики. Оладьи и блинчики подавались к чаю холодными.

Ворчаньем своим Размазов приводил в немалое смущение гостей.

Кончится, например, обед, Размазов икнет, перекрестит рот и спрашивает дочь:

– А буженины-то у нас, я думаю, уж немного осталось?

– Нет, там есть еще порядочно, – отвечает Елена Парамоновна.

– Знаю я это порядочно-то! А давно ли борова закололи! Страсть, что всякой провизии теперь идет…

За чаем он говорил:

– А сахарок-то у нас того… Теперь, поди, больше двух фунтов в день идет… Тает, тает и тает.

– Ну где же больше двух фунтов! Уж скажете тоже… – возражает дочь.

А гости после этого стесняются пить внакладку и берут для прикуски самые маленькие кусочки сахару.

За ужином снова. Подают, например, за ужином жареного судака или леща, и Размазов начинает:

– Судака-то у нас сколько осталось? Ведь я в дороге два пуда купил да леща тридцать фунтов. Ты, Алена, самого крупного не вороши, он к свадебному пиру куплен, зря его скармливать не след. Его повар сварит да убирать будет гарниром.

– Господи, да неужто я, папашенька, не понимаю! – отвечала невеста.

– Но чего, я думаю, всего больше у нас стравливается, так это крупчатки, – продолжал старик. – Ведь изо дня в день то пироги, то булки, то оладьи. Сколько душ кормим!

– Ну уж… Что уж… Чего тут!.. Ведь свадьба… Охота на все ахать!.. – добродушно возражала ему старуха жена. – Дочку родную замуж выдаем. Один раз праздник…

– Нет, два… Второй раз уж выдаем.

Старика Размазова в его сетованиях поддерживала только сестра его Дарья Вавиловна Утюжкова, гостившая у него дня три.

– Ведь не в жалости дело, Мавра Алексеевна, – возражала она невестке. – Братец не из жадности говорят, а просто из-за того, что провизия эта иногда зря идет, без всякого толка. Ну к чему такую уйму всякого добра печь? Работник с работницей потом все и сжирают.

– Полно вам попусту каркать-то, тетенька, – останавливала ее невеста. – Где же уйма-то? Никакой уймы нет. А стряпается всего много, потому что ртов много.

– Да рты-то зря… Рты-то эти без пути…

– Нельзя же свадьбу без гостей играть. Ведь вот вы гостья – и рот. Так и другой.

– Я тетка тебе, я родная тетка. Как ты можешь меня к другим приравнивать!

– Очень просто…

– Брат, да заступись. Какую она имеет собственную праву в твоем доме!

– Ш-ш… Довольно… Чего вы! Будет… Достаточно… – машет рукой Размазов.

Нила Селедкина Размазов принял сначала очень сурово, подавал ему вместо руки только два пальца, а потом привык к нему и даже полюбил его за веселый нрав, ухарские шутки, прибаутки и в особенности за пляску. Теперь почти каждый вечер, как только на Размазова находил слегка веселый стих, он тотчас же говорил Селедкину:

– А ну-ка, московский франт, сделай дробь.

И Селедкин делал дробь, то есть плясал под звуки органчика казачка, семеня ногами.

Старик улыбался и кричал:

– Вприсядку! Вприсядку теперь! Делай!

Селедкин заканчивал присядкой.

– Летом к Макарью на ярмарку поезжай, в хор поступай… – говорил ему в поощрение старик.

– Прислужающим около гостей в трактире быть выгоднее, Парамон Вавилыч, – самодовольно отвечал Селедкин. – Плясуна гости только поят, а прислужающему на чай в руку дают. Что же касается до выпивки, то половой всегда может после гостя попользоваться. Хорошему слуге только не полагается оного малодушия – вот в чем сила.

Старик похлопал его по плечу после такого ответа и сказал:

– Молодец!..