На побывке. Роман из быта питерщиков в деревне - Николай Александрович Лейкин

чуйке, опоясанной красным кушаком, только что привел нанятую подводу, на которой нужно было ехать на станцию железной дороги к проходящему в Москву ночью поезду, и с горестью жаловался всем:

– Вот оно до чего дошло: на чужой лошади на станцию еду, когда своя собственная в доме под навесом стоит. Не дал ведь старик нашей-то лошади, – рассказывал он про отца. – Насилу, насилу ведь я женин сундук и перину с подушками из избы вытащил. Не выпускает, да и что ты хочешь! Уж соседи Антиповы срамить его пришли, так с помощью их я свое добро вытащил и на подводу уложил. А то хоть снова в драку лезть. Я сел в сани, а он на крыльце ругается и кричит: «Нет тебе моего родительского благословения, и будешь ты по Москве, как цыган, маяться!»

– Каков старичок! – прищелкнул языком Селедкин.

– Двое ведь у нас таких, – сказал ему Скобцов.

– Кто второй-то?

– А Полулящев, Никон Макарыч в Покровском. От того уж и сын отступился. Что-то пятый год не приезжал в деревню, только подати шлет. А жена за это время уж двух ребятишек принесла, – проговорил Скобцов.

– Ну, этот из другой деревни.

– Да ведь рядом. А прежде, говорят, больше было таких старичков, пока железных дорог не было. На побывку из Питера и из Москвы мужья ездили в деревню реже. Старики власти имели больше. Молодые бабенки живут-живут одни, да и того…

– Ну, прощайте, дяденька, прощайте, тетенька, прощай, братан! – кланялся Денис, помолившись на икону. – За хлеб, за соль. Спасибо, что пригрели нас.

Он поцеловался со всеми присутствующими и сказал жене:

– А ты дяденьке-то Никифору и тетеньке Маланье Сергевне поклонись в ноги и благодари их. Да проси прощенья, что срам им наделала.

Денис ткнул жену в спину, и та упала в ноги перед отцом и матерью Флегонта. Те подняли ее и поцеловали.

Дениса и Акулину проводили на двор. Там сели они в сани среди своих пожитков. Мать Флегонта и Таня вынесли из избы ребятишек и посадили их Акулине в колени. Лошадь тронулась.

– Ну, час добрый! – кричал им вслед Никифор Иванович. – Дай бог в Москве хорошенько устроиться.

– Устроимся, – отвечал из саней Денис. – Первым делом им комнатку найти. А прокормить, так половой всегда бабу с парой ребятишек прокормит.

Флегонт, Селедкин и Скобцов провожали Дениса, идя за санями, вплоть до дома Размазова, а потом пожелали доброго пути и свернули на двор старика.

У крыльца Размазовых Флегонт остановил Скобцова.

– Дай-ка теперь-то понюхать тебя, – сказал он. – Не пахнет от тебя рыбой?

– Теперь не пахнет, после того как в бане попарился, – отвечал Скобцов. – От шубы маленько отдает, да и то потому, что в кармане копченая ряпушка лежит, которую старику в гостинец несу.

Они постучали в подъездную дверь. Им отворила Федосья.

– A у нас гостей что! Просто страсти! Девушек что! Из деревни назвали. Шьют, – сообщала она Флегонту. – Сегодня и вторую портниху привезли: Александру Ивановну из Кувалдина. Сейчас только приехала. Просвирня-то, вишь ты, отказалась кроить подвенечное платье. «Я, – говорит, – сшить сошью, а кроит пусть Александра Ивановна, а то я, – говорит, – боюсь, что испорчу».

Федосья сняла со всех пришедших верхнее платье в прихожей и впустила их в чистую горницу, освещенную и сегодня по-праздничному.

Здесь за двумя карточными столами, сдвинутыми посреди комнаты, сидели четыре приглашенные деревенские девушки и что-то сметывали. Просвирня Манефа Захаровна, положив гладильную доску на спинки двух стульев, стегала на ней ватное одеяло. Александра Ивановна же, профессиональная портниха из посада Кувалдино, сидела за чайным столом с Еленой Парамоновной и стариками Размазовыми, щупала развернутую белую шелковую материю для подвенечного платья и рассказывала будущий фасон платья. Перед ними лежали две модные картинки.

Как просвирня была тоща и высока ростом, так профессиональная портниха Александра Ивановна была толста и коротконога. Просвирня напоминала собой миногу, Александра Ивановна – бочку. Для увеселения работающих играл органчик под часами.

Флегонт подвел Скобцова к столу и сказал Размазовым: – Вот позвольте вам сделать рекомендацию: шафер Елены Парамоновны, Скобцов Глеб Андреяныч. Тоже питерец. Вчера только приехал на побывку к нам.

– Ну что ж… Пусть садится… – проговорил старик Размазов, не поднимаясь со стула, и протянул ему, Скобцову, два пальца.

– Ну уж… что уж… Садись, гость будешь… – пробормотала, по обыкновению, односложно старуха Размазова, протягивая Скобцову, Флегонту и Селедкину свою полную руку, как архиерей, ладонью вниз.

– Вот ваш шафер-с, Елена Парамоновна. Прошу любить и жаловать, – подвел Флегонт Скобцова к невесте.

– Очень приятно… – сказала Елена Парамоновна, слегка закатывая глазки, и облизнула губы. – А сами что же вы не здоровкаетесь? – обратилась она к жениху.

Флегонт несколько сконфузился.

– Прежде всего нужно было чужих личностев отрекомендовать. А теперь здравствуйте. Вот позвольте угощение от жениха предоставить. Гостинцы для вас и для девушек. – Он поставил на стол коробку конфет и два тюрюка, прибавив: – А это орехи-с. Тут кедровые, а здесь фисташки.

– Мерси, – отвечала Елена Парамоновна. – Но что же вы не целуете меня?

– При всех-то? – удивился Флегонт.

– Ничего не обозначает. Теперь уж мы жених и невеста.

– В таком разе позвольте.

Елена Парамоновна подмигнула портнихе Александре Ивановне и сама поцеловала жениха.

Александра Ивановна пристально посмотрела на Флегонта своими заплывшими жиром глазами и проговорила:

– Если уж Богу помолились с невестой, то можете после этого при всей публике целоваться сколько угодно. Позвольте поздравить вас и мне, молодой человек. Я портниха, Александра Ивановна, меня все верст на тридцать в окружности здесь знают. Особливо у кого деньги водятся, – прибавила она, протягивая Флегонту свою пухлую руку с пальцами, унизанными дешевенькими колечками.

Она была в ловко сшитом темном шерстяном платье, надетом на корсет, из которого, как опара из горшка, вылезала ее полная грудь.

Флегонт поклонился и сказал:

– О том, что вы сему делу искусница, много раз слышал, но видать вас не видал.

– Становая приставша, фабрикантша Коверзина, жены нашего купечества – все, все у меня обшиваются, – похвасталась Александра Ивановна.

Скобцов сидел перед Размазовым и приготовлялся пить чай из поданного ему Еленой Парамоновной стакана. Старик долго и упорно его рассматривал и наконец спросил:

– Из Москвы?

– Никак нет-с, из Петербурга, – отвечал Скобцов.

– По какой части служишь?

– По рыбной-с, Парамон Вавилыч.

– На живорыбном садке, что ли?

– Никак нет-с. В лавке на Литейной. Живорыбного дела у нас мало-с. Больше провесная, соленая, копченая, мороженая рыба. Сельдями на порядках торгуем. – Скобцов вспомнил, что у него в шубе в кармане осталась копченая ряпушка, которую он принес для Размазова, и прибавил: – Если не побрезгаете, Парамон Вавилыч, то могу вам сейчас предоставить