На побывке. Роман из быта питерщиков в деревне - Николай Александрович Лейкин

ты врешь. Ну да вот… бери две с половиной сотни… – сказал старик, протягивая Флегонту деньги, но тотчас же отдернул их и прибавил: – Двадцать рублей надо вычесть. Двадцать рублей ты от себя на подвенечное платье посулил.

Флегонт пожал плечами.

– Вычитайте, – сказал он. – У меня слово – закон. Что обещал, от того не отступлюсь.

– Не вычитайте, папаша, не вычитайте! – воскликнула Елена Парамоновна. – Ну как вам не стыдно!

Но старик уже вычел.

Флегонт торжествовал, что он хоть двести-то восемьдесят рублей получил полностью. Таких денег в руках его еще никогда не бывало. Он бережно убрал их в щегольской лакированный бумажник и спрятал в карман. С каким удовольствием хлебал он поданную уху из какой-то очень костлявой рыбы и заедал ее дутым пирогом! В голове его мелькали предстоящие закупки: сукно для отца и дяди, воротник на шугай матери. Елена Парамоновна зато очень мало ела.

«Подвенечные сапоги непременно белые, – думала она. – Хоть один раз их все-таки тогда и придется надеть, но непременно надо белые купить. Вот цветы белые уж мне не приходится надевать, потому что я вдова, а не девушка».

Парамон Вавилович поел и тотчас же стал зевать. Флегонт встрепенулся.

– Ну, вы отдыхайте, папашенька, а я пойду с Еленой Парамоновной, – сказал он.

– Да, да… Пора. А то сейчас и смеркнется, – засуетилась та и стала одеваться.

– Деньги-то только не очень транжирьте. Поберегайте деньги… – говорил старик, залезая на не покрытую простыней перину и укладывая в изголовье свою подушку.

А Флегонт и Елена Парамоновна уж уходили из номера.

– Вот с деньгами-то не любит расставаться, – говорил невесте Флегонт про старика.

– Всегда такой. Деньги отдавать ему – нож вострый, – отвечала Елена Парамоновна.

– Как уверял, что у него дома денег нет, придумывал менять какой-то процентный билет, а денег оказалась уйма.

– Всегда такой. Насчет денег вы ему никогда не верьте.

Флегонт и Елена Парамоновна тотчас же взяли извозчика, стоявшего у подъезда.

– В гостиный! Дуй белку в хвост и в гриву! Хорошо получишь! – скомандовал Флегонт и обнял Елену Парамоновну за талию.

Та так и млела.

– Послушайте… На Масленой мы будем в Петербурге вокруг гор кататься? – спрашивала она жениха.

– Всенепременно-с. Первым делом. Даже лихача в голубой четырехугольной бархатной шапке возьму и вожжи светло-синие. А себе бобровую шапку куплю.

– Голубчик… – нежно выговорила вдова. – Как я вас любить-то буду! И в театр? – задала она вопрос.

– Обязательно-с. А около гор все балаганы обходим.

Вот и гостиный двор – каменный, одноэтажный, приземистый, с желтыми закопченными стенами. Первое, что бросилось в глаза, – часовня около ворот с множеством зажженных свечей перед образами, а затем большая иконная и киотная лавка.

– Прежде всего я халат куплю вам, голубчик, и парадную с шитой грудью сорочку под фрак, – объявила вдова. – Это уж всегда жениху от невесты полагается. Какого цвета вам халат купить? Хотите синий? Синий вам будет лучше к лицу.

– На ваш выбор и вкус полагаюсь. Держи налево у лавки. Вот где одежа-то на вывеске намалевана, – приказал извозчику Флегонт.

XXXVII

Размазов с дочерью и Флегонт вернулись к себе в деревню только ночью на другой день. Выехав в городе из гостиницы еще засветло, они вечером заезжали в село на погост, где Парамон Вавилович состоял церковным старостой. Заезжали они к портнихе, вдове умершего псаломщика, которая вместе с тем была и просвирней при церкви, пользуясь даровой квартиркой на церковном дворе. Отец Иона, узнав о приезде церковного старосты с женихом и невестой, не пожелал их отпустить домой без ужина. Стряпали вареники с творогом и жарили в сметане леща, чиненного кашей и луком. Были приглашены учитель, дьякон и псаломщик Иерихонский, которые и пели на пробу свадебный концерт жениху и невесте. Трио вышло очень недурно.

Уезжая от отца Ионы, старик Размазов захватил с собой и портниху, так как подвенечное платье решено было кроить и шить дома у Размазовых. Портниха также должна была скроить платье и для Тани, сестры Флегонта. Нужно было также переделать для невесты утренний капот, перешить платье для старухи Размазовой. В подмогу к портнихе решено было пригласить двух-трех девушек из деревни.

В сани, и без того уже нагруженные разными закупками, еле впихнули портниху, закутанную в заячью шубу. Она сидела на коленях у старика Размазова и его дочери. Флегонт, поместившийся по-прежнему на облучке, рядом с работником, не мог уже убрать в сани ноги и волочил их по снегу, то и дело опасаясь свалиться, ибо между ним и работником торчала голова сахару, зашитая в рогожу, лежали два мороженых гуся, высовывалась из облучка голова окаменелого от мороза судака. От погоста до деревни ехали почти шагом из опасения что-нибудь растерять. Ночь была, впрочем, прекрасная, светлая, лунная.

Выгрузив у своего дома хозяев и их закупки, работник повез домой Флегонта с его закупками. У Флегонта также оказались тюка два разных закупок.

Дома у Флегонта уже все спали. Когда он постучался, ему отворила Таня. Втащив в избу закупки и засветив лампочку, Флегонт несказанно удивился, увидав на лавке, спящею, жену своего двоюродного брата Дениса. Тут же лежали завернутые в одеяло и полушубок и двое ее ребятишек.

– Что такое? – спросил Флегонт у Тани, указывая на ночлежников. – Опять не поладили?

– Страшное дело было, – шепотом отвечала Таня. – Батюшка наш ходил усмирять. Денис-то уж вытрезвился, а дяденька Наркис все еще пьяный ходит. Требует с Дениса за Акулину выкуп какой-то. «Подай, – говорит, – сто рублей, иначе в Москву не выпущу». Опять стекла били. Упаси бог, говорят, что было! Денис-то уехал сегодня в волость о паспорте хлопотать и там ночует, так вот жену с ребенком сюда пригнал. Плакала, плакала она давеча – страсть как.

– Эх! – крикнул Флегонт. – Как здесь жен-то молодых оставлять, – проговорил он вслух и стал укладываться спать.

Утром Флегонт проснулся рано от писка Акулининых ребятишек. На столе уж горела лампочка, и сидел на лавке отец его Никифор Иванович с всклокоченной головой. Таня громыхала около печки самоварной трубой, наставляя ее на самовар. Флегонт поздоровался с ним, обулся и пошел в сени умываться у рукомойника, перекинув через шею полотенце.

– Получил от старика деньги? Искупился? – спросил отец вдогонку.

– Все честь честью, – отвечал, обернувшись к нему, Флегонт. – Хотя долго старик артачился и все хотел оттянуть. А и сквалыжник же! – прибавил он. – Двадцать рублей я уж ему на подвенечное платье скинул. Да недодал он мне красные сафьяновые туфли, которые жениху полагаются. Невеста-то сама забыла купить, а как пошла с ним вместе в