На побывке. Роман из быта питерщиков в деревне - Николай Александрович Лейкин

чтобы слава про нас хорошая была, чтобы все языком звонили. А то ведь сухая ложка рот дерет. Да и нельзя, надо же чем-нибудь невесту отдарить, халат она мне, батюшка, такой купила, что бык забодает.

Разобравшись с покупками, Флегонт послал с Таней тетке Фекле Сергеевне купленный для нее в подарок новый суконный шугай на заячьем меху, а сам отправился приглашать шафером для невесты приехавшего на побывку Скобцова, приказчика из рыбной лавки в Петербурге, которого он заметил пьяного на постоялом дворе в Кувалдино, где тот останавливался выпить по пути в деревню с железной дороги, и понес белый галстук и белые перчатки своему дружке Нилу Селедкину.

Скобцов жил через три-четыре избы. Семья его была большая, но вся состоявшая из женщин: мать, невестка, три сестры, из коих одна была уж невеста, старушка бабушка и у невестки три девочки. Отец его также жил в Москве на месте, в лабазе, старший брат – в Петербурге во фруктовом магазине, и даже младший братишка был отдан в Москву, в учение, в половые.

Глеба Скобцова, черноватого красивого парня с серебряной серьгой в ухе, Флегонт застал дома. Скобцов был трезв. Чего Елена Парамоновна опасалась – было налицо. От Скобцова так и разило рыбой, сельдяным рассолом и копченым. Копченой рыбой пропахла даже вся изба. Глеб Скобцов привез, между прочим, семье в подарок из Петербурга сотни три копченой ряпушки, и по избе бегали ребятишки с копчеными рыбками в руках. На полу валялись несъеденные головы и хвосты копченой ряпушки.

Глеб Скобцов был во франтовских черных валенках, в шерстяной полосатой вязаной фуфайке, надетой под жилет, поверх которого красовалась длинная серебряная цепочка, надетая через шею. Он сидел буквально среди бабьего царства, покуривал папиросу и рассказывал что-то о петербургском наводнении. Флегонт услыхал его слова:

– В Галерной гавани, как вода выступит, то у нас по улицам, как по реке, на лодках ездят и дрова ловят, а в это время из пушек стреляют.

Все женщины стояли вокруг него и дивились его рассказу.

– Глебу Андреянычу! – произнес Флегонт, входя в избу.

– А! Флегонт Никифорыч! – откликнулся Скобцов, вставая. – Слышали, брат, слышали, какую ты паву подковырнул. Поздравляю, брат, поздравляю.

– Вот насчет этого-то самого происшествия я и пришел к тебе поговорить, – отвечал Флегонт, здороваясь со Скобцовым и его семьей.

– Отлично. Маменька, пожалуйте сюда бутылку водки и достаньте копченой ряпушки на закуску, – скомандовал Скобцов.

– Не пью я, ничего не пью. Ни до какой выпивки не касаюсь. Этого малодушества во мне нет, – проговорил Флегонт. – Да и нельзя нам по нашей трактирной части.

– О, да неужто же так-таки полное общество трезвости? А у меня коробка омаров есть. Я могу тебя омарами попотчевать, если ряпушка не по вкусу.

– Брось, не за тем я пришел. Потолкуем так, – сказал Флегонт, садясь на лавку.

– Вот какой молодец прекрасный! – похвалила его мать Скобцова. – Из-за этой самой трезвости Елена Парамоновна со своим тятенькой и отобрали его в женихи.

– Ну, папироску? – предложил Скобцов, открывая портсигар перед Флегонтом.

– Тоже не балуюсь.

– Вот какой монах афонский!

– Я пришел тебя просить в шафера к моей невесте, чтоб венец над ней в церкви подержать, – продолжал Флегонт.

Скобцов самодовольно улыбнулся.

– Конечно, у такой птицы лестно шафером быть, – сказал он. – Только она очень уж модна и фуфыриста со своим стариком. Пожалуй, я не так ступлю на их паркет, а меня старик и по шеям.

– Держи себя в аккурате и на питерский манер, так первым гостем будешь. Ты питерец, политуру всякую купеческую видал, так можешь себя соблюдать.

– Ну, у нас в рыбной-то лавке политура не того…

– Достаточно быть вразумительным человеком, и все соблюдать будешь. А вот от рыбного запаха ты отмойся, в бане попарься.

– Товар такой… Ничего не поделаешь. Около него весь день и вечер тремся. Да я новый спинжак сюда привез – в него переоденусь. Если хочешь, то я могу и штаны навыпуск. У меня есть.

– Сделай, брат, одолжение. Так ладнее будет.

– Маменька, госпожа невестка! Да истопите-ка вы сегодня баню для меня, – обратился Скобцов к женщинам.

– Вот, вот… Так и следует, – подхватил Флегонт, – потому сегодня вечером я хочу тебя взять к невесте и познакомить с Парамоном Вавилычем.

– Да что меня с ним знакомить! Я его и так знаю. Он меня мальчонкой за волосья драл, когда я в его сад яблоки воровать лазал.

– Ну, все-таки… Старик он из себя строгий, а Елена Парамоновна – дама нежная. Опять же тысячники. Так вот… Выпаришься ты в бане и приходи ко мне, я тебя помадой напомажу…

– Помада-то у меня и своя есть. Не заносись, пожалуйста…

– Ну, духами тебя надушу, а затем и пойдем к Размазову.

– Вот этого рассола у меня нет, это действительно.

– Нил Селедкин с нами пойдет! Это мой дружка.

– Шестерок на это только и взять. Они народ подходящий.

– Так по рукам? Согласен? Придешь? – спросил Флегонт.

– В лучшем виде. Постой. Сем-ка я старику копченой ряпушки десятка три, петербургской рыбки на поклон снесу, – предложил Скобцов. – Авось он ко мне поласковее будет.

– Поклоны он всякие любит. Захвати ряпушку. Мужчина он строгий. Вот всё.

Флегонт поднялся и стал прощаться.

– Постой. Куда ж ты бежишь, словно ошпаренный! – останавливал его Скобцов. – Да чем бы тебя угостить? Вина ты не пьешь, табаку не куришь. Чай пить теперь не время.

– Да ничего мне не надо. Прощай. Прощайте, женское сословие… – поклонился Флегонт.

Скобцов вышел его проводить на крыльцо.

На крыльце начались расспросы: сколько приданого берешь, сколько истиннику, сколько тряпок. Флегонт хвастал. Расспросив обо всем, Скобцов прибавил:

– В сорочке ты, парень, родился. С неба тебе счастье свалилось.

Затем разговор перешел на Дениса и его жену.

– Вот женись после этого. Оставь жену в деревне для других… – проговорил Скобцов. – Хорошо, что у нас в семье работниц много и меня не неволят жениться в деревне. Нет, уж я в Питере, через сваху, коли ежели что! – закончил он.

Они расстались.

XXXIX

В сумерки к Флегонту пришли Скобцов и Нил Селедкин. Они собрались, чтоб вместе с женихом идти к Размазовым. Они пришли в то время, когда из дома отца Флегонта происходил отъезд в Москву семьи Дениса. Семью Дениса успели уже накормить и напоить чаем в дорогу. На лавке сидели двое ребятишек, закутанных в платки, в тулупчики и в новых валенках на ногах. Около них плакала Акулина, одетая в суконное пальто и с головой, обвязанной ярким клетчатым платком. Сам Денис в