На побывке. Роман из быта питерщиков в деревне - Николай Александрович Лейкин

гостиный, вспомнила о туфлях, а он заупрямился и говорит, что не надо. Так я без жениховских туфель и останусь, потому где же уж теперь в город ехать перед свадьбой! Все искупили. Ну да туфли что! А только все это доказывает сквалыжность.

Флегонт махнул рукой.

Когда он вернулся после умывания, Акулины в избе уже не было. Она отправилась помогать Тане выдоить коров, напоить скотину.

– А что у Дениса-то с дядей Наркисом делается! – сказал Флегонт отцу. – Таня мне ночью рассказывала.

– И не говори!

Отец покачал головой.

– Не считал я дяденьку Наркиса Иваныча за такого греховодника, – прибавил Флегонт.

– Брат Наркис много виноват, что говорит, но и Акулина тоже ягода… Спрашивается, чего она ревет и не хочет в Москву ехать?

– Ах, и она не хочет ехать? – удивился Флегонт. – А я думал, что дяденька Наркис препятствует.

– Сама. В том-то и дело, что сама. Из-за чего же вчера ее Денис и побил? Прямо из-за этого. Наркис, брат, наущает, это точно, но и сама она…

– Ах, вот что… Так, так… Денис ведь ничего мне об этом не говорил, когда мы у Нила Селедкина чай пили, а больше я его не видал.

– Положим, она от мужа отвыкши. Много ли он с ней жил-то! – продолжал отец Флегонта. – Всего два раза по месяцу. В первый раз, когда жениться приезжал, а потом в третьем году, но все равно баба должна мужа почитать и любить. А она коровой ревет и не хочет с мужем ехать. «Я, – говорит, – его боюсь».

– Оказия, – прошептал Флегонт. – Тогда за такое озорничество дарить ли уж дяденьке Наркису на спинжак-то? – спросил он отца.

– Не дари. Ну его… Я сам на него сердит, – отвечал Никифор Иванович. – Хотя он и брат мне, а прямо про него скажу: срамник, безобразник.

– То-то я думаю: с какой стати? Ведь если я дарю родне на спинжаки, то из-за того, чтобы они на свадьбе в приличной новой одеже были, а очень может статься, что Парамон Вавилыч после всего этого не захочет, чтобы я его и на свадьбу-то звал.

– И не след звать покуда. Всему он нашему роду по округе конфуз наделал.

В это время вошла Акулина, и отец с сыном умолкли. Под глазом Акулины красовался огромный синяк и портил ее миловидное лицо. Заметив, что Флегонт рассматривает ее, она тотчас же надернула на глаз красный ситцевый платок и занялась с ребятами, начав их поить молоком.

Флегонт начал распаковывать привезенные ночью покупки.

– Вот вам на спинжак-с, – сказал он, подавая отцу сукно. – Отдавайте скорее сшить. Портные теперь в Коноваловой семье работают. Я вчера слышал. Они скоро сошьют. Они с машинкой приехали. Вот вам и на жилетку… Теперь у вас две жилетки будут. А вот для маменьки куний воротник к пальту. Семь с полтиной дал. Да за обшлага два рубля. Всего девять с полтиной. Маменька, пожалуйте… Получите.

Флегонт встряхнул воротник, помахал им в воздухе и передал матери, которая вышла из соседней комнаты.

– Носите на радость. Разбогатеем в Питере от своего собственного дела, так, может статься, и соболий воротник пришлем, – прибавил он. – А для Тани я пол беличьего меха купил. Это уж от меня в приданое ей. Правда, белка красная, но плотная, пушистая. Вот-с… Вот и воротник ей с пятью хвостиками.

– Таня! Где Таня? – закричала мать. – Иди получай. Смотри, чем тебя брат жалует.

– Она в хлеву осталась. Сейчас придет, – проговорила Акулина, косясь на подарки и прикрывая платком подбитый глаз.

– При такой шубе-с можно ее за основательного полового отдать, а то и приказчика на хорошем месте, – хвастался Флегонт, расстилая на лавке мех. – Вот после Рождества понаедут сюда на побывку наши шестерки, тогда и ищите основательного холостого парня из хорошего дома. Впрочем, это уж будет без меня. Мы тогда будем в Питере при своем деле, а от нового дела в первый год уже не след и на свадьбу к сестре приезжать, потому ты от дела-то на шаг отойдешь, а оно от тебя за версту.

– Это что говорить! – согласился отец.

– В деле, батюшка, свой глаз – алмаз.

– Правильно.

– А это вот ей голубенькой шерстяной материи четырнадцать аршин, так пусть себе к моей свадьбе сошьет, – продолжал Флегонт, вынимая покупки. – Мы вчера портниху с погоста привезли, так пускай она ей скроит это платье, а Таня сама уж сошьет. Хочу, чтобы сестра была на отличку на моей свадьбе одета, – опять похвастался Флегонт.

Вошла Таня с ведром, и ей были переданы подарки. Она бросилась к брату, поблагодарила его и поцеловала, Акулина с завистью смотрела на дары и наконец слезливо произнесла:

– Ведь вот брат сестре что жертвует! А видала ли я, спрашивается, хоть вполовину этого от моего милого муженька!

– Ну, твое дело впереди. В Москве муж тебя теперь в лучшем одарит, когда с ним вместе жить будешь, – махнул ей рукой Никифор Иванович.

– Не таковский он муж, – отвечала Акулина.

– И еще покупка! – продолжал показывать Флегонт. – Десять разноцветных стеклянных фонарей для иллюминации купил. Зажжем около дома в день свадьбы плошки, а на ворота цветные фонари повесим. Танцы, батюшка, на свадьбе будут. Гармониста пригласим. Парамон Вавилыч повара для стряпни нанял.

– Да что ты! – удивлялся отец. – Вот так бал!

– Мингальского огня даже купил на полтинник, чтобы мингальские огни около дома пущать. Знай наших! – воскликнул Флегонт торжествующе.

XXXVIII

С закупками Флегонт провозился довольно долго, рассортировывая их, и на ходу, не присаживаясь, пил утренний чай с баранками. И чего, чего только не было среди закупок! Конфеты для невесты, подсолнухи и кедровые орехи для девушек, которые будут помогать шить на невесту, куски яичного мыла в разноцветных бумажках, флакончики дешевых духов, гребенки роговые, белила, румяна, баночки помады, шпильки, булавки, нитяные перчатки, ленты, маленькие складные зеркальца – все это должно составить так называемый ларец, который он накануне свадьбы преподнесет невесте, а она будет раздаривать работавшим на нее девушкам. Был куплен и самый ларец известной устюжской работы, небольшой, деревянный, обитый разноцветной фольгой и с переплетом из белой жести, при замке с малиновым звоном и с секретом для ключа.

– Вдове-то ведь по-настоящему ларец не полагается, – заметил ему отец. – Из ларца невеста свою девичью красу какой-нибудь девушке передает, то есть ленту, а у Елены Парамоновны какая же теперь девичья краса!

– Да уж… двух-то ребят народивши… – начала было прислушивавшаяся к разговору Акулина, но Флегонт махнул рукой и перебил ее.

– Все равно. Пущай раздаривает девушкам, – сказал он. – Надо,