На побывке. Роман из быта питерщиков в деревне - Николай Александрович Лейкин

– Не заносись, не заносись. Что нашим осетрину! – сказал Размазов. – А я думал пару больших судаков купить, а ты их уберешь хорошенько… всякого этого самого гарнира вокруг их положишь, ну, разумеется, с подливкой. С судаками-то дело проще будет. Ну и фигуристее, виднее.

– Можно-с… – кивнул повар. – А на жаркое?

– Курей деревенских наколем.

– Сухи будут, тверды, тощи. Здесь суповая кура. Каплунов в городе найдете. Не худо бы и индеечкой прикрасить.

– Не заносись, не заносись. Здесь съедят и деревенских. А индюка я тебе дам хорошего. К рождественскому разговенью берегли, ну да уж на свадебный пир пойдет.

– Сделаем, – кивнул еще раз повар. – Мороженица у вас есть?

– Есть, есть… – откликнулась Елена Парамоновна.

– Ну так вот мороженое свертим. Сливок здесь, слава тебе господи, много… А для полноты стола окорок ветчины в дороге возьмите.

– Два окорока придется взять. Ведь вся деревня придет поздравлять – так вот один окорок накрошить в закуску к водке, – самодовольно заметил Размазов и спросил повара: – А только сколько же ты за все про все возьмешь с меня, чтоб постряпать?

Повар задумался.

– Да что с вас взять-то?

– Не заносись, не заносись, – осаживал его Размазов.

– Черная работа, разумеется, будет бабья… щипать кур, потрошить, вертеть мороженое, для кулебяки мясо рубить… – высказывал повар.

– Трех баб тебе под команду…

– Я повар дорогой-с… Мне дешево взять нельзя. Я в Москве в ресторане семьдесят пять рублей в месяц получаю.

– Да ведь ты не в ресторане, молодец, а на побывке, и будешь стряпать не трактирному гостю, а земляку для свадьбы.

– Как тут взять дешевле трех синеньких! – развел руками повар.

– Ну, играй назад, коли так! – махнул рукой Размазов. – Я думал, синенькую.

– Засмеют. Обидно будет. Скажут: форсит, приехал с форсом, а сам за пятерку стряпает. У меня в Москве с поставщиков по полусотни в месяц налетало.

– А что, если бы я вас, земляк, на свадьбу к себе пригласил дружкой, – начал Флегонт, – и стряпали бы вы мне как товарищу, за милую душу, – стали бы над вами тогда смеяться?

– Коли гостем на свадьбу и за милую душу, так чего же… Это дело другое, – отвечал повар.

– Ну, так вот я и невеста и просим вас на свадьбу к нам, как земляка. Вы нам за милую душу порадейте, постряпайте. А пятерочка вам на куртку, передник и белый берет пойдет, на ножи. Набор-то ножей ведь с собой захватил из Москвы?

– Ножовый набор – наша поварская присяга, – сказал повар.

– Ну так вот как же? – спросил старик Размазов. – Я прошу тебя на свадьбу к дочери… повеселиться… Повеселиться и постряпать.

– Благодарю. Это дело другое. В таком разе я согласен, – отвечал повар. – За милую душу готов. А за пять рублей идти стряпать – цену себе портить. Я даже букет цветов из картофелю, репы и свеклы вам вырежу для украшения. Согласен.

Повар протянул Размазову руку через стол.

– Ну, вот и отлично! – воскликнул Флегонт, тоже пожимая руку повару.

– Ну, вот и поладили! – прибавил Худоплясов, хлопая по плечу повара.

XXXV

Через полчаса Размазовы и Флегонт уезжали с постоялого двора. Хозяин, кудрявый половой и повар Барабаев, вышедши на крыльцо, усаживали их в сани. Два каких-то мужика в рваных полушубках держали для чего-то размазовских лошадей под уздцы, хотя лошади были смирны, как овцы. Повар оказался очень любезным кавалером, закутывал ноги Елене Парамоновне и сказал ей:

– Если прикажете, сударыня, то я даже хорошего гармониста для танцев могу предоставить вам. Он товарищ мой, в восьми верстах от нас… Со мной вместе сюда на побывку из Москвы ехал. Из запасных писарей он. А раньше при дяде во фруктовой лавке учился. Он за милую душу поиграет. Только из-за угощения. Гармония у него что орган.

– Я не знаю, как папенька… – скромно отвечала вдова, облизывая губы.

– За милую душу, так отчего же?.. Милости просим, – отвечал отец.

– А для чаю я дома печенья наготовлю, – шепнул повар Флегонту.

– Спасибо, товарищ, – отвечал тот, пожимая ему руку. – На свадьбе потанцуем.

На свадьбу Размазов звал и хозяина постоялого двора Худоплясова, на что тот ответил:

– Ваши гости… Не преминем.

– Ну, трогай! – раздался возглас.

Перед Размазовым стояли два мужика без шапок, чесали затылки и просили:

– Дозвольте поздравить с женихом и невестой, Парамона Вавилыч…

Только тут сделалось понятно, почему они держали под уздцы лошадей.

Флегонт вынул из кармана пятиалтынный и сказал:

– Вот вам… Выпейте…

Лошади тронулись, перебежали площадь и поехали по длинной улице Кувалдина, почти безлюдной, так как вся жизнь посада сосредоточивалась на торговой площади. Здесь еще больше, чем в той деревне, где жил Флегонт, многие избы походили на городские дома. Добрая половина изб была о двух этажах, почти все были с мезонинами или с жильем в крышах. Не обшитых тесом почти совсем не было. Избы пестрели самой разнообразной окраской. Попадались голубые постройки, розовые, зеленые, но желтый цвет преобладал. В крайних случаях были уж хоть ворота и ставни у окон окрашены. Посад Кувалдино был также с мужским отхожим промыслом, а потому по улице если кое-где и можно было видеть обитателей, то женщин и детей. Попался только один мужчина – старик в серой нанковой чуйке, опоясанной кушаком, и в желтых рукавицах, который и раскланялся с Размазовым, сняв с себя шапку.

– Здравствуйте, дедушка Панфил! – крикнул ему Размазов и прибавил про него: – Колбасник, хороший колбасник. Когда-то в Питере живал, а теперь на покое. Вот кого следовало бы позвать колбас-то поделать. Дать ему боровка – он и намастерил бы всякой всячины.

– Куда вам! – откликнулась Елена Парамоновна. – Ведь он из боровка-то уйму понаделает всего, а потом и заваляется. Лучше же сколько надо колбас в дороге купить.

У выезда из посада был еще постоялый двор с двумя-тремя повозками около кормушек. Постоялый двор этот был с длинной мачтой, неизвестно для чего торчащей из двора; на мачте сверху вертелся флюгер в виде железного петуха, а под петухом развевался узенький красный флаг. Со двора также вылезала окрашенная в светло-зеленоватый цвет голубятня, а на балкончике ее стоял пожилой мужчина в пальто и гонял кувыркающихся в воздухе голубей, самым усердным образом размахивая шестом, на котором был привязан конский хвост и несколько разноцветных полосок ситцу. Размазов и про него сказал:

– Сам хозяин. Когда-то тоже питерский. Старик – яд до голубей. Здесь двое голубятников. Он и псаломщик Алексеев. Алексеев, кроме того, и петушатник. У