На побывке. Роман из быта питерщиков в деревне - Николай Александрович Лейкин

крыльцом, над которым высилась красная вывеска, на которой белые буквы гласили: «Постоялый двор кушанья лучших водок и наливок». У крыльца справа и слева были кормушки для лошадей, и около них стояли крестьянские возы с сеном, с мешками, наполненными чем-то. Тут же топтались владельцы их в желтых рукавицах и переругивались между собой.

Некоторые мужики узнали Размазовых и кланялись им. Размазовы и Флегонт вышли из саней, поднялись на крыльцо и вошли в дверь между двумя вывесками с изображением самоваров, расписных чайников и кусков ветчины на блюдах, в которую были воткнуты вилки. На них сильно пахнуло перепрелым запахом водки и пива. Комната была большая. В глубине была стойка. За столами сидели распоясавшиеся мужики и пили чай и пиво. Перед стойкой куражились какие-то два полупьяных молодца в бараньих чуйках, опоясанных красными кушаками, и один из них кричал буфетчику:

– Отчего английскую горькую не держите?! Обязаны держать, коли здесь питерские проезжающие водятся. У нас воображение, чтобы лимонад-газес с английской горькой выпить.

Хозяин постоялого двора, приземистый, с широкой бородой, пожилой мужчина, в черном кожаном пиджаке на овчине, тотчас же выскочил из-за стойки и заговорил, кланяясь:

– Парамон Вавилыч, редкий гость. И с дочкой… Пожалуйте наверх на чистую половину. Вот тут по лесенке… Да никак и женишок при вас? Я слышал, третьего дня еще слышал… Можно поздравить?

– Есть тот грех… Нашли молодца… – отвечал Размазов, подавая хозяину руку. – Он самый… Жених и есть… Парень ничего бы, только до денег уж очень охоч.

Хозяин повел Размазовых и Флегонта по лестнице во второй этаж. Флегонт обернулся и в одном из молодцов, куражившихся перед стойкой и требовавших английской горькой, узнал Скобцова, того самого приказчика из рыбной лавки в Петербурге, которого ожидали на побывку в деревню, а сам Флегонт прочил себе в дружки. Флегонт, однако, не вернулся к Скобцову, а прошел за невестой наверх.

Верхняя комната была чище нижней. На окнах висели кумачовые занавески, на стенах – олеографии в дешевых багетах, столы были покрыты красными салфетками, и на каждом из них стояло по опрокинутой полоскательной чашке. Посетители сидели только за одним столом. Их было двое, они напоминали собой торговцев, сидели друг против друга и молча усердно пили чай, поставив блюдечки на руки и облокотясь локтями на стол. На одном была серебряная часовая цепочка, надетая через шею и свесившаяся по жилету, другой отличался ярко-желтым фуляровым платком, которым была повязана шея.

– Чайку, разумеется? – спрашивал Размазова хозяин, подвел гостей к столику у окна и сдернул с него салфетку, прибавив: – Прошу покорно садиться. А скатертку сейчас чистую подадут.

XXXIII

Подали чай в расписных чайниках с расписными чашками. Появилась связка баранок. Старик Размазов захотел выпить рюмку водки. На закуску у хозяина оказались копченые караси. Он сам принес карася, подсел к столу и вместе со стариком Размазовым тоже выпил рюмку водки. Флегонт не пил, за что хозяин постоялого двора тотчас же и похвалил его.

– Так и следовает… – сказал он. – Женихам не подобает.

Хозяина постоялого двора звали Акимом Егоровичем. Фамилия его была очень странная – Худоплясов.

– А заехали-то мы вот ведь зачем… – начал старик Размазов, обращаясь к Худоплясову. – Какой такой к вам в Кувалдино хороший повар приехал из Москвы на побывку?

– Есть, есть такой. Действительно, приехал, – отвечал Худоплясов. – Из семьи Барабаевых. Два брата у нас. Один-то путаный. В Москве судился за подделку чая. Целую фабрику у него открыли. Он и отсидел. А другой-то брат хороший, по мясной части тоже в Москве служил, так вот повар-то – его сын. А вам что?

– Да ведь вот свадьба… пир надо устраивать… Стряпухе где же… Жена у меня сырая.

– Понимаю. Постряпать, – кивнул головой Худоплясов и прибавил: – Не знаю, возьмется ли только.

– Отчего же? Мы за деньги, а не за милую душу.

– Форсун. Фуфик из себя-то он. При серебряном портсигаре… с цигаркой в зубу. Впрочем, сейчас можно послать за ним.

Худоплясов постучал крышкой о чайник и сказал прибежавшему половому в валенках, в жилетке и с полотенцем через плечо:

– Барабаевых знаешь? Так вот добеги-ка к ним и попроси, чтоб повар этот самый сюда пришел, который из Москвы приехал.

– Тихон Алексеич? – спросил половой, встряхивая кудрями.

– Да, да… Впрочем, я не знаю, как его зовут. Кажется, мальчишкой-то он Тишка был. Так вот пусть сюда придет. Дело, мол, есть. А если он спросит, какое, то, мол, от Покрова староста церковный приехал, Парамон Вавилыч, а у них свадьба, так насчет свадебного стола переговорить. Только ты не переври, – прибавил Худоплясов. – Староста Парамон Вавилыч.

– Зачем же переврать! Мы господина Размазова очень чудесно знаем.

Половой побежал. Худоплясов продолжал про повара:

– Говорят, что у француза учился, а теперь по ресторанам будто бы на большом жалованье, куски хватает. Но фуфик… Прямо фуфик… Он третьего дня тут у нас на бильярде играл на пиво.

– В Петербурге нынче по ресторанам хорошие повара большие жалованья получают. Есть по сто, по сто двадцать пять рублей в месяц на всем на готовом… – сообщил Флегонт. – А то так и больше, коли большой кухней заведует. Да еще квартиру ему дай. Поварское дело куда лучше нашего. Жалованье жалованьем, но ведь он и с поставщиков берет. Вон у нас только фрукты да холодные закуски на хозяйской закупке… Ну а соя, приправы, консервы – это все повар. У нас в ресторане повар семьдесят пять рублей…

Прибежал запыхавшийся половой и сообщил:

– Сейчас придет-с. Бриться стал.

– Еще бриться! Ну так ведь это когда же… – стал роптать Размазов. – Ты его так тащил бы… сказал бы, что никакого нам его бритья не надо.

– Я сказал, что с дамой дожидаются, с самой невестой. Ну так он больше из-за этого.

– А у тебя язык-то с дыркой… Ступай! – махнул ему рукой Худоплясов.

Размазов и Флегонт всласть уж напились чаю, опрокинули чашки на блюдечки кверху дном, как в комнату вошел молодой, красивый брюнет в пальто с бобровым воротником и в котиковой скуфейке, надетой набекрень. На вид ему было лет двадцать шесть. Он был в усах, кругло спускавшихся около углов губ, коротко острижен и имел полное, несколько одутловатое лицо.

– Доброго здравия, хозяин, – сказал он, протягивая руку Худоплясову. – Изволили присылать?

– А вот тут маленькое дельце до вас есть, – отвечал тот. – Это вот господин Размазов, наш почтенный Парамон Вавилыч, староста церковный от Покрова.

– Очень приятно… – сказал Барабаев и протянул руку старику, но тот подал ему нехотя только два пальца.

– Свадьба у