На побывке. Роман из быта питерщиков в деревне - Николай Александрович Лейкин

class="p1">– Ворона… Только каркает и папеньку разбивает, – сказала она про тетку. – А насчет шубы папенька правильно говорит: венчаться вы можете ехать в его шубе, а себе купите шубу в Питере. Там дешевле и лучше.

– Ах, боюсь я, что он меня надуть хочет! – покачал головой Флегонт.

– Нет, не надует, – отвечала невеста. – Он только тянуть любит. Но надо не уступать, надо теребить его. Послушайте… Кто же у вас дружкой будет? – спросила она жениха.

– Да кому же быть, кроме Нила Селедкина? Один только Нил Селедкин и есть в деревне из столичных. Надо его просить. Он парень юркий.

– Ведь и надо мной надо кому-нибудь венец держать при венчании.

– А вот Нил и подержит. Я слышал, что Скобцовы на этой неделе сына ждут из Петербурга. Этот не по трактирной части, а из рыбной лавки. Вот еще шафер.

– Только при товаре-то он таком… А селедками от него не будет пахнуть? – спросила вдова.

– Отмоется. Ну, до свидания, моя душечка. До завтра.

Флегонт в первый раз назвал Елену Парамоновну «душечкой».

– Херувим… – сказала она и обняла его.

XXX

Вернувшись домой, Флегонт нашел всю семью спящей, сейчас же сам лег спать, но долго не мог заснуть. Ему запала в голову мысль, не надул бы его как-нибудь старик Размазов, и это очень беспокоило его.

«Во всем пятится… Три раза уже спятился… – лезло ему в голову. Подвенечное платье… Певчие из города… вместо трехсот рублей – пятьдесят», – перечислял он в уме и ворочался с боку на бок, прислушиваясь к шелесту тараканов и писку сверчка.

Около часу ночи он даже встал, зажег лампочку и стал читать старый номер иллюстрированного журнала, но плохо понимал, что читал.

В голову лезла енотовая шуба, которую он собирался купить перед свадьбой, предложение Размазова ехать венчаться в его хорьковой шубе взамен енотовой, мелькало злое лицо тетки невесты, Утюжковой.

«Если он будет утягивать, то ведь и я не дурак, шубу-то хорьковую старика перед венчаньем одену, а потом и не отдам», – утешил наконец себя он мыслью, погасил лампу, снова лег и заснул, когда уж на стенных часах пробило два.

Утром он проспал, проснулся после всех, часу в девятом, и тотчас же узнал о скандале в среде родни. Ночью приехал из Москвы младший сын дяди Наркиса, Денис, служивший в половых. Приехал Денис внезапно, не предупредив никого, что приедет, приехал пьяный, побил жену и поссорился с отцом. Об этом принесла вести первая Таня еще рано утром, когда ходила за водой и вернулась домой. Соседи рассказывали, что Денис так бушевал, что вышиб даже два стекла в избе.

Отец Флегонта, Никифор Иванович, только что вошел в избу. Он ходил уж к брату Наркису узнавать подробности, но брата дома не застал, а Дениса нашел спящим. От старшей невестки Наркиса он узнал, что Денис приехал в деревню за женой и, как только выправит ей паспорт, тотчас же увезет ее в Москву.

– Письмо какое-то Денис получил в Москве из деревни… Письмо без подписи… – пояснил Никифор Иванович сыну, когда тот пил чай. – Письмо неизвестно от кого… и в письме сказано в таких-то смыслах… «Возьми глаза-то в зубы и посмотри хорошенько… жена твоя уксусным поведением занимается». Вот он и вспылил и приехал. А его и не ждали в нынешнем году…

– Да разве Акулина и в самом деле?.. – спросил отца Флегонт и не договорил.

– Кто их разберет!

Никифор Иванович махнул рукой.

– Винным-то малодушием Денис всегда занимался, – заметил Флегонт. – Уж кто по два-три места в год меняет – прямо из-за этого.

– Ничего не знаю… Но приехал и вместо «Господи, благослови!» и «Все ли в добром здоровье?» – сейчас начал ругаться и полез драться. Даже с отцом… Жена теперь с синяком сидит, а он дрыхнет. Вот проснется, так может статься, что и другое заговорит. А что до письма, то, понятное дело, что это свои… Прямо старшая невестка Анна… Ведь они на ножах друг с дружкой.

– Оказия… – покачал головой Флегонт.

– Брат Наркис, разумеется, Дениса первым делом благословил так: «А много ли, – говорит, – ты денег посылаешь в семью?» – продолжал рассказ Никифор Иванович. – А Денис ему: «Да я, – говорит, – и совсем посылать не буду, я беру жену с собой в Москву, и будет она жить при мне». – «Нет, – говорит, – ты этого не имеешь права. Я не выпущу. У нас дом, и нам нужна работница в доме». Ну, тут и пошло.

– Конечно, жену никто не имеет права задерживать, но я думаю, что тут потому все это произошло, что пьянственный образ… – сказал Флегонт.

– Да не в пьянственном образе тут дело! – махнул опять рукой отец и чего-то недоговорил. – Ведь поехал он в деревню-то не пьяный, а трезвый, с места, от хозяина, а уж если напился, то в дороге. Да что! Я и брата Наркиса виню. Путаное дело. Конечно, пусть везет жену в Москву. Лучше за нее работницу поставить. Жену к себе, а на место ей давай на работницу. Грехи! – вздохнул он и снова махнул рукой.

Сняв с себя плохенькую суконную чуйку на овчинном меху, Никифор Иванович подсел к сыну и стал его расспрашивать о вчерашнем свидании со стариком Размазовым и невестой.

Флегонт рассказал, как было дело.

– Только пятьдесят рублей в задаток дал, а обещал триста! – сказал отец. – Смотри не умыл бы он тебя!

– Да ведь я же вместе с ним поеду завтра в город. И невеста с нами едет. Ну, не выдаст он мне там, когда разменяет, денег еще двести пятьдесят рублей, то ведь я спятиться могу. Каков скандал-то будет! – проговорил Флегонт и тут же прибавил: – Впрочем, нет… Ничего этого не будет. Невеста на нашей стороне. Она выплачет. А вот что перед самым венцом, когда тысячи выдавать придется…

И Флегонта опять взяло сомнение.

– Смотри не будь глуп… – кивнул ему отец.

В обеденную пору пришел к ним Денис. Это был мужик-чистяк в суконном пальто на овчине, в барашковой шапочке, сапогах гармонией и в калошах. По годам он был лет под тридцать, но не в отца, а довольно плотный, с широким лицом, обрамленным русой бородкой. Глаза Дениса были красны и опухши, но он сам был уже не пьян. Вошел он угрюмо, сняв шапку, перекрестился на образа и сказал всем:

– Здравствуйте.

– А! Денис! Вот нежданный-то гость! Милости просим, – проговорил Никифор Иванович, откладывая деревянную ложку и вставая из-за стола.

– Нежданный… Неужто уж не знали о моем приезде? Бабы, поди, по