На побывке. Роман из быта питерщиков в деревне - Николай Александрович Лейкин

– Не в свое дело. Скажете тоже. Ведь я же замуж выхожу, а не кто другой.

– Ты замуж выходишь, а я приданое даю.

– Да уж потешь молодца, потешь. Выдай ему шубу, коли посулил, – откликнулась из другого угла тетка невесты, Утюжкова. – Пусть Алена принесет.

– Эх! – крякнул Размазов. – Не люблю я только, кто ко мне к душе пристанет и хочет на своем поставить. – Ну, неси шубу, – обратился он к дочери.

Шуба была принесена. Она оказалась далеко не новой. Мех на спине был выношен, рукава потерты, и только немецкого бобра воротник придавал ей солидность. Флегонт и его отец тщательно осмотрели шубу, и Флегонт сказал будущему тестю:

– Вот видите, кое-где пятна есть. Придется ее и скипидаром почистить. Приезжие портные здесь на деревне работают, так надо дать им, чтобы они справили к свадьбе.

– Все твое… Все тут… Получай… – проговорил Размазов.

Флегонт и его семья стали уходить домой и прощались. Флегонт накинул шубу на себя поверх своего пальто. Прощаясь с Флегонтом, старик погрозил пальцем:

– Только ты Селедкину ни гугу… Ни слова, что я тебе про него сказал. И не ссориться с ним… Он должен быть твоим дружкой… Веселый парень… Ты поссоришься с ним и не пригласишь его, так я приглашу. Слышишь! И заруби себе это на носу.

Невеста, по обыкновению, вышла провожать своего жениха до крыльца. Флегонт поцеловался с ней и сказал:

– Ловко обремизил меня ваш папенька! Вот уж не ожидал такого коварства!

– Он у нас всегда такой. А только вы не унывайте, – отвечала невеста. – Его тетенька Дарья Вавиловна разбила в мыслях. Потом я научу вас, как можно сделать, чтобы он нам после свадьбы еще кое-что дал.

– Ну, после свадьбы уже все равно что после смерти покаяние.

Очутившись на улице, Никифор Иванович сказал сыну:

– А ведь если разобрать, то хорошо, что и это-то старик дает. Пять тысяч триста да шуба, да триста ты раньше взял.

– Подите вы… Вы потому так рассуждаете, что вы без понятиев к жизни, – откликнулся сын. – У меня теперь в Питере с рестораном будет заминка. Как я на эти деньги себе и квартиру, и ресторан, и права скопирую! Знаете, что такое ресторан?

– Ну, не ресторан, так трактир… маленький трактир… По одежке протягивай ножки. И от маленьких трактиров люди живут. Все-таки лучше, чем прислугой в людях жить.

Мать Флегонта и тетка Фекла шли по деревне, шагая по снегу, в полном восторге от сделанного им в доме Размазова приема, и тетка Фекла говорила:

– А уж как живут! Боже мой, как живут! Вот дом-то! Вот горницы-то! Не горницы, а рай красный. Хоть недельку бы пожить в таких горницах. Сама старуха Размазова лежанку мне свою изразцовую показала: вот, говорит, где я свои кости покою.

– А серебра-то в стеклянном шкафу у них сколько! – подхватила мать Флегонта. – Видела? Это ведь серебро.

– А мне Елена Парамоновна целый платок гостинцев домой навалила, – хвасталась Таня. – Я думала, что она фря, спесивая, – нет, ничего. Накануне свадьбы у них свадебная баня утром будет, так в баню с собой звала. «А вечером я, – говорит, – тебе красу свою передам». Если не соврала, то правда.

– А то кому же и передать?! – воскликнула тетка Фекла. – Само собой, тебе. Тебе и следует. Своей у ней сестренки нет – так тебе, сестре жениха.

– Тебе, тебе, Танюша… Больше некому, – добавила, в свою очередь, мать.

Флегонт и его отец пробирались по снегу впереди, и, подойдя уже к своей избе, Флегонт поднял кверху кулак и воскликнул:

– А Нилке Селедкину, мерзавцу, я тоже такую свинью подпущу, что он и не ожидает!

– Ты этого не моги! Ты этого не моги… – остановил его отец. – Брось… Пренебреги, а то он еще тебе что-нибудь нагадит. А вот завтра нам хорошенько потолковать надо, как бы тебя старик еще раз накануне свадьбы не подрезал.

Флегонт, уже успокоившийся насчет приданого, даже испугался этой мысли.

– Все может случиться, от него все станется. А только неужто уж он совсем без креста!..

– Торговый человек… Он свою выгоду гнет. Он весь на проценте. Он ведь и посейчас деньги за процент дает: кому под покос, кому под лен… лавочнику в Покрове под дом дал, мельнику в Завьялове под мельницу.

– Нет, уж теперь накануне свадьбы если он у меня хоть рубль ужиливать начнет – тогда я и к венцу не поеду, – твердо сказал Флегонт.

– А ведь не поедешь, так тысячу-то рублей, что взял, должен будешь отдать и шубу тоже отдать, – возразил ему отец.

– А не отдам – вот тебе и весь сказ.

– Да ведь ты расписку выдал ему.

– Ну и пусть ищет. А что с меня взять? Пускай подает в суд… Я прислужающий и ничего больше. У меня только жалованье да что на мне. Ну и пусть суд из жалованья вычитает, а тысяча-то рублей у меня в кармане. Да нет, он не посмеет. Куда он тогда с дочерью-то? Ведь везде уж огласка. Скандал! Одно разве – Селедкин. Ах, Селедкин, Селедкин! Как он мне сбил цену! – еще раз воскликнул Флегонт.

– Пощупай деньги-то… В кармане ли? – сказал Никифор Иванович сыну.

Тот тронул себя за карман и отвечал:

– Здесь. Лежат, голубчики.

Флегонт и его семья попрощались с теткой Феклой, которая жила дальше, и стали входить к себе на двор, а затем застучали в окно избы. Им отворила старуха соседка, которая караулила дом во время их отсутствия.

XLV

За день до свадьбы утром к Размазовым приехал из Кувалдина приглашенный для стряпни повар Тихон Алексеевич Барабаев. Он привез с собою приготовленное им дома целое артистическое произведение – букет цветов из репы, редьки, свеклы и моркови для украшения блюда жаркого на свадебном пиру. Букет был вырезан художественно. Им все долго любовались, после чего он был опущен в холодную воду до завтра. С поваром приехал и гармонист Никита Иванович Кузькин, бывший московский половой, а потом солдат, ныне вышедший в запас и теперь приехавший в деревню на побывку, чтоб отдохнуть от солдатчины и снова ехать служить в Москву. Это был коренастый небольшого роста молодой человек с плотно засевшей черной бородкой, в черном пиджаке, франтоватых солдатских сапогах и белой туго подвязанной косынке на шее. Представляя его Размазову, повар сказал:

– Захватил его сегодня с собой, чтоб ему завтра на подводу не тратиться. Солдат он. Денег-то ведь у него не завалило.