Археологи - Вячеслав Викторович Ставецкий

воздух, который он пропустит через свои легкие, будут единственной данью, которую он с них возьмет. Но ему и достаточно этой дани. Он построит свой собственный коммунизм – в отдельно взятой душе, без колючей проволоки и чекистов, ограниченный лишь тем пространством, которое занимает на земной поверхности маленькая туристическая палатка.

Но было в этом замысле еще кое-что, неочевидное на первый взгляд. Великий поход мог стать ответом на те соблазны, которыми были для Германа идеи Смольникова и Иванова. Разумеется, эти последние здесь только аллегория: просто так уж сложилось, что Герман, вспоминая об университетских либералах и леваках, представлял себе именно эти две фигуры (благо, они оба для этого достаточно подходили – веселый, задиристый команданте и вялый, надменный интеллектуал). Соблазны эти были не то чтобы очень велики, особенно теперь, когда у Германа установилась своя собственная дорога, но он допускал, что при некоторых обстоятельствах вполне мог увлечься одной из этих идей; по крайней мере, в последнее время, столь неспокойное для страны, он часто думал о них, и каждая по-своему его привлекала. Но и каждая отталкивала – неизбежностью тупика. То было вращение монеты на столе, с заведомым звонким выбором между орлом и решкой: просвещенный бордель с мальвинами и переходящей по кругу трубкой мира, набитой чистейшей голландской марихуаной, или танки, исцеляющие Европу? Пьяный в дымину маркиз де Сад, в обнимку с отроком и девицей, или кровожадный Ленин на броневике? Оба эти проекта были равно чужды Герману. Соблазном же они были потому, что сулили ему спасение от одиночества, блаженное растворение в коллективном ничто (потому что и бордель де Сада, как бы его сторонники ни разглагольствовали о свободе, был такой же умиротворяющей формой стадности). Но, отправляясь в Великий поход, он не просто избегал порочного выбора – он лишал оба эти лагеря ценного человеческого материала. Ведь если Смольников прав, и два этих мира однажды сшибутся головами, одним солдатом на их войне будет меньше. Герман слишком хорошо знал себя и понимал, что, оставшись здесь, он не сможет уклониться от участия в схватке. Как загрохочут гаубицы да затрепещут флаги, он запоет уже по-другому. Die erste Kolonne marschiert… Die zweite Kolonne marschiert… – этой музыке чертовски трудно не поддаться. Великий поход был способом уйти от пагубного пения сирен. Он был возможностью вырваться, хоть на время, из плена истории – просто распахнуть дверцу и вышагнуть из нее прочь, прихватив с собой рюкзак и палатку. И пусть, покидая историю, он как бы изымал себя из рода человеческого, отторгал себя от него – одиночество было не слишком большой платой за неучастие в заведомо обреченном деле.

Герман часто вспоминал слова одной своей преподавательницы, ныне покойной, с год назад читавшей у них лекции по советской истории. На факультете ее за глаза называли старой большевичкой, не из-за предмета – в молодости она занимала какую-то видную должность в турском обкоме партии. У нее даже имя было соответствующее, железное, большевистское – Ольга Виссарионовна Черткова. Отец Черткову не любил, называл старой калошей и номенклатурной ведьмой, а Герман почему-то тянулся к этой маленькой, волевой, проницательной женщине – было в ней какое-то старомодное благородство, сплав материй, уже утраченных ныне, по крайней мере в преподавательской среде. В прошлом году, желая поддразнить отца, он даже выбрал ее научным руководителем – едва ли не единственный на всем факультете. Однажды, когда Герман обсуждал с ней курсовую и слишком горячо сослался на кого-то из великих деятелей прошлого, Черткова сказала, задумчиво покачивая носком коричневой туфли: «Самые лучшие люди, Гера, проходят по земле незамеченными». Эти ее слова глубоко запали ему в душу. Больше того – они, может быть, лучше всего выражали суть его Великого похода. Вот и он так хотел – пройти по земле незамеченным, смиренно неся свой рюкзак, пока другие будут пытаться ворочать судьбами человечества. В сущности, Иванов и Смольников были только пленниками истории, пленниками убеждения, что ее можно куда-то направить, придать ей разумный ход – и стойкого беспамятства о том, чем заканчивались все такие попытки. Может, они и не рвались на первое место, но немало сил отдавали служению этому культу, как отдавали и миллионы других, веруя кто в Ленина, кто в маркиза де Сада. Герман же хотел сберечь свои силы и посвятить себя созиданию своей личной истории – той единственной ее разновидности, которую он считал достойной усилий. И Поход, вероятно, был наилучшим проектом такой истории – по размаху и дерзости замысла, по богатству опыта и впечатлений, ожидающих его на пути. Только и всего.

Такой, в общих чертах, была идея Великого похода. Именно что в общих чертах – Герман еще много размышлял в том же духе и много находил в ней посверкивающих высей и зияющих глубин, но остальное мы опустим для краткости. Наш пересказ и без того уже тянет на целый трактат…

Разумеется, он понимал, что другие путешественники, включая его кумиров, Джексона и Бушби, не вкладывали в свои странствия ничего подобного. Что все эти Амундсены, Скотты, Месснеры и Пржевальские действовали исключительно из спортивных, туристических или научных побуждений и, меряя Землю тысячеверстными шагами, вполне обходились без всякой там «философии». Но, понимая это, он все-таки оставался при своей идее, поскольку знал: она не была причудой или праздным плодом его воображения – им и в самом деле движет кое-что поважнее, чем просто желание обойти мир. Что задуманный им Исход из плена истории действительно назрел, и, может быть, не только для него… Но если что-то и беспокоило Германа, то вовсе не сомнения в истинности своих идей. Чем больше он размышлял о походе, чем более прочную теорию под него подводил, тем больше боялся, что никогда на него не решится. Все эти прекрасные фантазии о переходе в Америку по льду Берингова пролива рушились в прах, стоило только подумать, что однажды ему придется надолго, возможно, на много лет переступить через порог своей квартиры. Не Салтовский кряж пугал Германа и не арктические льды, а именно этот порог, через который следовало так решительно переступить. Как и все люди с большими амбициями, он допускал, что в действительности не способен ни на что великое, и в этом подозрении заключался, может быть, его самый мучительный страх. И страх этот становился тем сильнее, чем ближе следующая весна, а именно вторая половина мая – время, когда он должен был окончить университет и наконец получить возможность отправиться в свое путешествие.

Глава 12