Археологи - Вячеслав Викторович Ставецкий

короткого путешествия вниз или вверх по течению реки. Однажды во время летних каникул он целую неделю провел на нижнем Дону и обследовал там многие острова, а на одном из них, носящем название Стрелецкого, прожил два дня, поставив палатку на прогалине в лесу, недалеко от берега. Делать на острове было решительно нечего, поскольку был он необитаем и почти полностью покрыт непролазной чащей, по окраинам же, в осоке, стояла глубокая вода. Но Герману нравилось просто сидеть у костра, с робинзоновым чувством уединения и физической оторванности от мира, воображая себя хозяином этой ничейной земли, слушая, как шумит за увалом река, и думать об ушкуйниках-казаках, которые устраивали здесь когда-то свои разбойничьи гнезда. Подобным же образом он обследовал и некоторые меньшие турские реки – Ею, Акс-Ай, Эльбузд, Карагаш (в названии которых ему отчетливо слышался оперенный полет певучей тюркской стрелы). Впрочем, водные путешествия сами по себе мало привлекали Германа. Крупные же водоемы, какими были некоторые турские озера, а тем более моря, как, например, Азовское, омывающее западную оконечность края, и вовсе оставляли его равнодушным. А влекла его неодолимо суша, ее изменчивый и бесконечно разнообразный простор, всегда что-нибудь обещающий впереди. К тому же степь и сама напоминала море, только навеки застывшее в минуту небольшого волнения и при этом куда более богатое красками. С конца мая по середину июня, когда повсюду в лугах качался на ветру тяжелый, блещущий серебром ковыль, ее сходство с морской гладью становилось еще более выразительным.

2

Через какой-нибудь год Герман превратился в заправского туриста, одного из тех, кого бывалые туристы-степняки из городских клубов, путешествующие всегда сообща, называют «солистами» и «одинокими волками». Дух странничества захватил его. Теперь он уже не тратил даром каникул, бездельничая в городе, как это было на первых курсах университета, и, как только выдавалось время, свободное от учебы и раскопок, собирал рюкзак, тщательно продумывал маршрут и на неделю, а то и на две отправлялся в очередной поход.

Все расширяя географию этих вылазок, совершенствуя свое снаряжение и навыки, Герман многое перенимал у собратьев по духу. Так, бывая в городе, он иногда целые ночи напролет проводил в Сети, на форумах «диких» туристов, от которых понемногу узнавал о примечательных уголках Турского края, прежде ему неизвестных. Не довольствуясь этим, он листал в библиотеке старые советские путеводители, отыскивал подробные карты Турской губернии и отдельных ее уездов. Все эти сведения он дополнял собственными открытиями, сделанными во время походов. Постепенно у него составилась своя собственная тайная карта, где были и затерянные в степи руины генуэзской крепости тринадцатого века, и немецкий аэродром середины двадцатого, с остатками взлетно-посадочной полосы, заросшей чертополохом, и единственный на весь Турский край солончак, гигантское алмазное пятно с охристо-коричневым кантом и белоснежной кристаллической сердцевиной, и затопленный каменный карьер с абсолютно прозрачной, как бы подсиненной чем-то водой, и другой карьер, тоже заброшенный, где, как следует треснув молотком по глыбе зеленоватой породы, можно было добыть кусочек ярко-оранжевого, с красными и голубыми прожилками, окаменелого дерева, произраставшего здесь миллионы лет назад.

Там же, на форумах, Герман узнавал о различных туристических хитростях и секретах выживания в дикой природе. На какое-то время он увлекся философией легкоходов и старался во всем походить на представителей этой тщеславной братии. Следуя их заветам, он собственноручно переделал палатку – удалил ее внутреннюю часть, а с верхней срезал все лишние крепления и стропы; тяжелые стальные колышки заменил на легкие алюминиевые, толстые веревочные растяжки – на тончайшие капроновые, свитые из рыболовной лески. Сходным же образом он облегчил и рюкзак, из которого вытащил поддерживающие пластины и также удалил все ненужные лямки, карманы и ремешки. Старый синтетический спальник был отправлен на свалку, а вместо него куплен за немалые деньги невесомый пуховый. Не останавливаясь на этом, Герман спорол с одежды ярлыки и лишнюю фурнитуру, шнурки на обуви укоротил вдвое, обрезал и просверлил зубную щетку, ложку и корпус фонаря. Вместо консервов употреблял сушеные овощи и мясо, вместо примуса – миниатюрную печку-щепочницу, изготовленную из консервной банки. Он доходил до фанатизма, вовсе отказавшись от палатки и ночуя под тонким нейлоновым тентом, который растягивал на кольях в посадке (лицо, для защиты от гнуса, закрывал куском москитной сетки). Кончил же тем, что, немало перестрадав, бросил все это к черту и вернулся к привычному снаряжению, отказавшись только от некоторых излишеств.

Не менее пылко он увлекся идеями выживальщиков и многие недели провел в степи, приучая себя к жизни в отрыве от цивилизации. В арсенале его появились топор, малая саперная лопатка и длинный зазубренный нож с полою рукояткой, в которой помещался набор из шилец, буравчиков и стамесок. В безводной местности он научился добывать воду, копая небольшие колодцы на дне оврагов и балок, в лесу же собирал конденсат, привязывая пакеты к ветвям лиственных деревьев. Разводя огонь, обходился без спичек, а использовал кремень и самодельное кресало, сделанное из обрезка напильника, трут же добывал на месте (и немало было погублено грибов-трутовиков, никак не желавших разгораться). Единственную его пищу в таких походах составляли выловленная в реке рыба и немногие съедобные растения, с трудом отыскиваемые среди тысяч несъедобных, и хотя позднее от подобной диеты пришлось отказаться, ввиду признаков истощения, этот нелегкий опыт также пригодился ему впоследствии.

Но не только форумы «дикарей» служили ему источником вдохновения. В свободное время Герман, вообще редко расстававшийся с книжкой, зачитывался биографиями путешественников, этих подвижников духа, море- и землепроходцев, которые пешком пересекали целые континенты, покоряли полюса и неприступные гималайские восьмитысячники, под парусом и на веслах переплывали Мировой океан и в одиночку, с одною только флягой воды за поясом, проходили через крупнейшие пустыни. Он открыл для себя имена Пржевальского, Грум-Гржимайло, Онисима Панкратова, Ливингстона, Роберта Пири и других сверхчеловеков, подернутых бронзой и позолотой, которые произвели в нем переворот, незаметно потеснив в его сердце Аттилу и Чингисхана. Особый его интерес вызывали, ввиду свежести примера, современные путешественники. В разное время на его прикроватном столике перебывали «Гигантские шаги» Карла Бушби, «Гиперборея» Фенимора Джексона и мемуары Жана Беливо. Герман читал их истории как сказку, но иногда в нем пробегал как бы легкий разряд, шальная и пугающая мысль: а что, если и ему однажды… а ведь и он бы, пожалуй, сумел…

3

Лучшим временем для походов была осень, особенно октябрь, когда спадала жара и вся степь от края до края занималась красно-оранжевым огнем. В эту пору небольшие лиственные рощи, растущие на вершинах холмов и в лощинах, обильно истекали кровью и охрой,