Археологи - Вячеслав Викторович Ставецкий

Между ней и тещенькой развернулось своеобразное гастрономическое состязание, вполне, впрочем, мирное, поскольку обе женщины были не ревнивы, да и готовили на разных кухнях. Каждый день перед Сашенькой вырастало сразу по два фирменных блюда, а иногда и по два графинчика с наливкой, и он от всего отведывал, всему оказывал внимание и почет. Словом, жил Табунщиков в настоящем раю, в маленьком целомудренном гареме из двух заботливых женщин, всячески услаждавших его стареющую плоть. И, счастливый этой заботой, он регулярно ездил на раскопки, не упуская ни одной возможности заработать хоть несколько лишних тысяч, которые позднее превращались в пироги, судки с казачьим жарким, телятиной по-грузински и прочие блага земные.

В последнее время они часто снились ему, эти блага, церемонно подаваемые к столу любезной Настасьей Федоровной. Дело обычно происходило на его половине, в маленькой кухне, обращенной окнами в сад. В этих снах Настасья Федоровна была моложе своих лет и являлась к зятю в пестрых ситцевых сарафанах, которые любила носить в молодости. Сарафаны были соблазнительно коротки, и Табунщикову снова хотелось ущипнуть ее, благо, дородное тело тещи предлагало с этой точки самые обширные возможности. Разговор при этом велся самый почтительный и немного старославянский, с протяжным оканьем и взаимными поклонами по малейшему поводу.

– Вкусно ли тебе, свет-Александр Саныч? – спрашивала тещенька. – Удались сегодня биточки-то?

– Благодарствуйте, Настасья Федоровна, – отвечал Табунщиков, кланяясь. – Премного вами довольны.

И – прицеливался к ее бедру: ущипнуть или нет? Усадить ли к себе на колени? Но почему-то не щипал и не усаживал: где-то рядом ощущалось незримое присутствие покойницы-жены.

Вместо этого он спрашивал:

– А нельзя ли нам рюмочку соорудить, сердешная Настасья Федоровна? Для пользы ума и сердца, так сказать, и за ваше драгоценное здравие.

– Рюмочку, Сашенька, голубчик! – всплескивала руками теща, старозаветно умиляясь желанию зятя. – Рюмочку тебе! Конечно можно, батюшка! Несу, несу, родной, потерпи недолго!

И скрывалась в дверях, покачивая полными бедрами.

При мысли о доме Табунщикову стало еще тошнее. Снова вспомнились ему жестокие слова Жеребилова, снова взыграла огнем обиды тяжкая похмельная голова. Табунщиков отставил лопату и остановился в задумчивости. Внезапно тень какого-то нехорошего озарения пробежала у него по лицу.

– Ну, погоди ж ты у меня! – пробормотал он, чему-то сумрачно ухмыляясь. – Погоди, стерва!

В эту минуту он приобрел сходство с Бабой Ягой: нос изогнулся крючком, мохнатые брови злокозненно приподнялись, костлявые плечи сотряс гадкий старушечий смешок.

Копал Табунщиков на холме, и материк, как это часто бывает на возвышенных местах, пошел у него уже на третьем штыке. Глина здесь была самого отменного качества: мягкая, жирная, почти оранжевая по оттенку, она идеально подходила для его цели. Прокопав яму еще на штык, Табунщиков взял из отвала нужное количество глины, плеснул в нее воды из бутылки, как следует размял и придал комку необходимую форму. Потом плеснул еще воды, слегка удлинил, раздвоил и скруглил на конце. Перед тем как приступить к зачистке бортов, он натаскал из рощи сухих веточек, запалил костерок и бросил туда свое изделие.

– Ну погоди ж ты у меня, – бормотал он весело, поглядывая в сторону грунтовки. – Ну погоди же!

Бобышев должен был явиться сюда не раньше чем через час, и времени для обжига было более чем достаточно…

2

Жеребилов копал в низине, и оттого материк у него залегал значительно глубже, чем у остальных. Ко второму часу дня, работая без передышки, он заглубился по самые плечи, но еще не достиг нужного уровня. Со всех сторон его окружали внушительные отвалы, продолжавшие расти. Лишь на восьмом штыке показался, наконец, материк: из шурфа начали вылетать комья сначала рыжей, а потом и желтой глины.

– Вот он, материчок-то, – ласково сказал Жеребилов, погладив пожелтевшую стенку. – Вот он, родной.

В отличие от огромного большинства археологов, питающих к процессу копания земли глубокое профессиональное отвращение, Жеребилов копать любил и предавался этому занятию с неизменным наслаждением, редким для такой однообразной работы. Тут была не просто природная склонность к физическому труду, тут была страсть, тут было пылкое влечение жениха к невесте. Взглянуть хотя бы на то, как он подступался к работе. Так иной хозяин подходит к любимому коню: сначала и по спине погладит, и ласковое слово шепнет и даже ущипнет, как Табунщиков тещу, а уже потом поставит ногу в стремя. Вот и Василий Тарасович: сначала поправлял бечевочку, натянутую над землей, любовно проводил ногой по траве, приминая обреченные злаки, и только после этого, сухо поплевав на громадные жесткие ладони, брался за лопату. Наблюдать за ним было одно удовольствие – некоторые специально приходили для того со своих шурфов. Жеребилов не просто копал землю – он ее ласкал, нежил ее штыком. Никто другой так старательно не выравнивал пол и стенки шурфа короткой зачистной лопатой, последовательно снимая с них тончайший слой не земли даже, но почти пыльцы, никто с такой тщательностью не подрезал углы, добиваясь от них геометрического совершенства. «Из персти вышли, в персть и вернемся» – важно изрекал Жеребилов, ловя на себе заинтересованные взгляды товарищей. «Персти!» – усмехался Табунщиков, но как-то по-доброму, снисходительно принимая такое вот буквальное почвенничество своего закадычного друга-врага.

Иногда грунт бывал каменистым или чересчур плотным, затёчным, как его называют археологи – такой и киркой не всегда прошибешь. Но даже и в таком случае шурфы у Жеребилова выходили ровные, гладкие, симметричные, а на стенках безупречно читалась стратиграфия – непременное условие хорошо выполненной работы. Бобышев цокал языком: хоть бери этот шурф, да на выставку вези. Другие же вспоминали историю про бездонный подвал, который Жеребилов будто бы копал у себя под домом, собираясь укрыться в нем с семьей перед концом света. И поневоле начинали верить, что он действительно способен на что-нибудь подобное – если не ради спасения, то хотя бы из любви к копанию земли.

Когда Табунщиков спустился в низину, остальные, закончив работу, уже собрались вокруг жеребиловского шурфа. Володя и Герман сидели на кучах отвала и, отдыхая, с ленцой посматривали вниз. Присоединился к команде и Юра – «Археобус» он оставил вдали, на грунтовке, и дохромал сюда на своих двоих. Бобышев, оступаясь на рыхлой земле, фотографировал шурф для отчета.

– И рейку под стеночку положите, Василий Тарасович, – попросил он, настраивая мыльницу.

– Ого, Васька, восемь штыков! – посочувствовал Табунщиков, незаметно пряча свое изделие в отвал.

– Да, в балках всегда такая засада, – Бобышев перебрался на другой борт и сделал еще снимок. – У нас как-то раз под Дубцами шурф был – восемнадцать штыков! Землю приходилось ведром вытаскивать. Один внизу с фонариком копает, а другой