Археологи - Вячеслав Викторович Ставецкий

нес войну и только войну – во имя высокой цели, конечно, Герман мог бы пойти за ним. Но он почти наверняка знал, что в чингисхановом воинстве будут состоять по преимуществу садисты, насильники и мародеры – ибо откуда же ему взять других? Но даже если Чингисхан добьется-таки своего – то есть ценой невероятных жертв выстроит справедливый мир на руинах несправедливого, рано или поздно (см. учебник истории) его завоевания похерят алчные сатрапы, бездарный царевич, страдающий гемофилией, или отступники из политбюро, а значит, все его грандиозные усилия окажутся напрасными. История не ведала исключений – несправедливый мир, как птица феникс, снова и снова восставал из праха, чтобы позолотить чингисханову гробницу, произвести миллионы футболок с его портретом (с красной звездочкой на берете и пламенным взором, обращенным в светлое чингисхановое будущее) и благополучно забыть. Стало быть, любой крестовый поход, в силу самой человеческой природы, обречен на провал. Quod erat demonstrandum.

К теории было маленькое, но необходимое дополнение: с миром мальвин и золоченых дворцов Герман тоже не хотел примириться. В душе он все-таки понимал Чингисхана: тот жаждал великих свершений. Обыденный же мир – тот самый мир мальвин и дворцов – эту жажду беспощадно осмеивал (в действительности же боялся ее, поскольку видел в ней нечто, потенциально для себя опасное). Но без этой жажды человек, по убеждению Германа, не слишком-то отличался от животного. По крайней мере, он отчаянно не хотел представить себе победивший вид сапиенса, в котором эта жажда навсегда умерла бы.

Но какой же выход был из этого противоречия – между потребностью в великих делах и нежеланием заливать планету кровью?

Герману казалось, что он нащупал решение. Некоторое время назад оно само собою явилось ему в степи…

Глава 8

Месть Табунщикова

1

На следующий день после знаменательного спора об аристократии, завершившегося пьяною склокой, археологи копали в урочище Большой Ганчук, недалеко от старинной казачьей станицы Ковринской, лежащей несколько в стороне от будущего нефтяного маршрута. Большим Ганчуком называлась цепочка высоких холмов с крутыми обрывистыми склонами и укромная, складчатая впадина между ними. Место это было лесистое, тихое, обильное зеленью, по виду редко посещаемое людьми; до ближайшей распашки было километра три по заросшей, теряющейся в траве грунтовой дороге. Вдали, за грядою деревьев, виднелась крошечная золотая луковка ковринской церкви.

Копали сегодня порознь. По плану здесь предстояло заложить сразу четыре шурфа, и Бобышев, как всегда в таких случаях, поставил всех поодиночке. Сольная работа была, конечно, тяжелее посменной, зато и дело шло веселее – не с кем было отвлекаться на разговоры.

Располагались шурфы относительно кучно, за исключением одного. Этот последний достался Табунщикову: он копал на возвышенности, на некотором удалении от товарищей, от которых его отделяла длинная, узкая лесополоса. Рядом проходила грунтовка, которая огибала деревья и спускалась в низину, где стоял Жеребилов.

С утра небо обложили тучи, но несмотря на приятный, довольно прохладный денек, каких не случалось с начала августа, Табунщиков был не в духе. Плохое настроение его имело синкретическую, то есть смешанную природу. Во-первых, сказывалось похмелье. Вчера, увлекшись беседой, он сам не заметил, как вылакал почти треть пятилитровой, и теперь жестоко страдал, ощущая во рту едкий и даже как бы ехидный привкус цветочной эссенции. Во-вторых, он злился на Жеребилова, и злился не слегка и почти безотчетно, как это обыкновенно у него бывало, а вдумчиво и всерьез. Надо заметить, что злиться на Жеребилова было для Табунщикова привычным занятием, так сказать, естественным состоянием души. Он злился на его политические заблуждения, злился на его излишнее усердие в работе, злился на бабью привязанность к дочерям и еще тысячи других вещей. Сама физиономия Жеребилова вызывала в Табунщикове приятное раздражение, когда вроде и любишь эту физиономию (ведь втайне они, как настоящие инь и янь, любили друг друга), но иногда так и хочется треснуть по ней хорошенько – исключительно от избытка чувств. Однако сейчас его злость имела более вескую причину. Ему не давали покоя слова Жеребилова, брошенные вчера, под занавес вечера. «Как тебе не тошно, Сашка? С тобой в разговоре пачкаешься как будто…» Вчера Табунщиков не подал виду, но слова эти больно его задели. «Ну не стерва, а?» – думал он с тяжкой обидой, без малейшей охоты ковыряя землицу. Читатель, конечно, и сам согласится, что стерва.

Через каждые пять минут Табунщиков останавливался и с тоской поглядывал вдаль. Представлялось ему родное село, Пролетарское, ветхий дом на окраине, доставшийся ему от покойных родителей, и милая теща в оконце, с кротким терпением голубки ожидающая его возвращения. Вот уже седьмой год как он овдовел и «остался на руках» у Настасьи Федоровны, матери своей первой и единственной жены. Вернее, это она у него осталась: безногая, как выражался Табунщиков (то есть просто-напросто хромая по причине больных суставов), вдовая, безработная Настасья Федоровна жила на иждивении зятя, с его полного на то согласия и приглашения. Вопреки расхожему представлению о взаимной неприязни, якобы неизбежно возникающей между тещей и зятем, Настасью Федоровну Табунщиков любил, и любил притом с полной взаимностью. Была она еще не стара, на каких-нибудь пять годочков старше зятя, и даже по-прежнему миловидна, несмотря на возраст и нездоровье. Еще при живой супруге Табунщиков в минуту приятного расположения духа, бывало, пощипывал Настасью Федоровну за мягкие части, за что всегда удостаивался стыдливой и благодарной улыбки. Дальше пощипываний дело, впрочем, не шло, даже и после кончины супруги: все-таки годы не те, да и свое представление о границах дозволенного у Табунщикова имелось. Любовь их приобрела со временем исключительно платонический характер. То были отношения матери и сына, лишь слегка оттененные чувственностью. Свою затаенную нежность к зятю тещенька претворяла в услады иного рода. Ах, каких только чудес, больших и малых, не было в этом списке! (Табунщиков, вспоминая, жадно сглатывал набегающую слюну.) Любой богач, живущий хоть бы и в каменном дворце, язык мог прикусить от зависти, да уж дудки – никогда не будет у него такой тещи! Тут были вереницей приплывающие на стол кулебяки, курники и пирожки, тут были жирнейшие, адским огнем полыхающие борщи с домашней сметаной (той самой настоящей, густой домашней сметаной, в которой ложку не провернешь), тут был вовремя поднесенный графинчик и маленькая серебряная чарочка с гравировкой, всегда содержавшаяся в отменной чистоте, тут были собственноручно связанные тещей шерстяные пледы, которыми она укутывала вечно зябнущие ноги «Сашеньки»… За стеной, в смежной половине, жила сестра Табунщикова, разведенная и бездетная, которая органично вписалась в эту идиллию.