Археологи - Вячеслав Викторович Ставецкий

вдохновение. Герман давно заметил: идея почти всегда бывает интересна – и даже привлекательна – не сама по себе, а как бы в соединении с личностью того, кто ее исповедует. Так было и в этом случае: идеи, которые высказывал Смольников, имели на себе яркий отблеск его внутреннего огня. Иванов, в прошлом их общий сокурсник, как-то заметил в шутку, что об Смольникова можно спички зажигать, и Герман с ним вполне соглашался. Но если Иванов только посмеивался над страстностью Рыжего, то чувства Германа были сложнее. Моментами он почти восхищался ею – возможно потому, что и сам был не против, чтобы об него можно было спички зажигать. Он слушал Смольникова и по другой причине. Как ни мало верилось в будущее, о котором он говорил, иногда Герман всерьез допускал, что эти ребята однажды смогут взять власть, и возможно, не только в России. А если так, то было бы неплохо знать, как видят мир его будущие завоеватели.

Три дня спустя, покидая его квартиру, Смольников сказал на прощание:

– Если что-то понадобится, любая помощь – обращайся. Коммунисты своих не бросают.

– Я ведь не коммунист, – пожав плечами, усмехнулся Герман.

– Все равно. Выручил – значит наш.

Замок щелкнул, и Смольников, убедившись, что за дверью никто не стоит, беззвучно скрылся в темноте подъезда.

4

Была, наконец, еще одна, тайная причина, ввиду которой Герман с таким настороженным любопытством вслушивался в речи этого рыжего пацана. Пожалуй, это прозвучит неожиданно, но идеи Смольникова представляли для него некоторый соблазн. И даже не столько идеи (к коммунизму Герман был совершенно равнодушен), сколько сама эта жажда великого поступка, которой были одержимы Смольников и его товарищи. Дело в том, что в словах о крестовом походе Герман почувствовал отголосок идеи, которая давно волновала его самого. Только у Смольникова и Ко эта идея приобрела извращенные и отчасти людоедские черты.

Тут читатель, особенно прогрессивный, должен насторожиться и косо посмотреть на Германа: ведь даже малейшее сочувствие подобным взглядам (если вообще допустить, что такое сочувствие возможно – а прогрессивный читатель в этом непременно усомнится) сразу вызывает к нему массу неприятных вопросов. В самом деле, какие уж тут крестовые походы, тем более в наше время – время умеренных ценностей и политкорректных желаний? Современному герою (во всяком случае, положительному, каким автор безусловно видит Германа) полагается мечтать о простых вещах. И даже не мечтать (и тут оговорка!), а просто по мере сил и возможностей стремиться к ним, не слишком страстно и настойчиво, потому что мечта в наше время – тоже в своем роде аномалия и странность. Современному герою, особенно если это средний молодой человек из толпы, полагается мечтать о красавице и карьере, он должен любить животных (в меру) и сочувствовать всему разумному, доброму, вечному. Он может, например, захотеть вступить в Республиканскую партию (Дж. Франзен) или отправиться изучать греческий куда-нибудь в Хэмпден (Д. Тартт), но это – предел, потолок, до которого ему позволено пойти. Дальше – отвесные кручи, разреженный воздух, куда современный автор не сунется хотя бы из любви к умеренности и приличиям. Ну а мы все-таки попробуем, помня, разумеется, о сопряженных с этим опасностях, главная из которых – опасность показаться смешным.

Итак, Германа легко осудить, но для начала неплохо бы вспомнить о той атмосфере, в которой он воспитывался. Домашняя обстановка чрезвычайно на него повлияла – пожалуй, куда сильнее, чем она обычно влияет на детей. Быть может, потому, что и сама эта обстановка была не совсем обычной.

Сын историка, Герман вырос в квартире, где всё, даже воздух, было проникнуто постоянным незримым присутствием великой личности, единой в трех лицах (похожих даже внешне): Тимура, Аттилы и Чингисхана. С первых дней жизни его окружали десятки изображений этой троицы, которые отец когда-то привозил со всего Союза; тут были картины маслом и акварелью, искусные вышивки, эмали, чеканные медные и латунные рельефы и бесчисленные фигурки, целыми россыпями стоявшие на полках, тумбочках и других поверхностях, более или менее для того подходивших; три большие деревянные статуэтки, привезенные отцом из Ташкента и занимавшие самое видное место в этом паноптикуме, в детстве были для Германа объектом тайного почитания; всякий раз, когда он бывал в кабинете отца, эти резные божки (не зря прозванные в семье истуканами), недосягаемые, величественные, взирали на него с высоты шкафчика с переводами, заглядывали Герману в душу, беззвучно манили его куда-то, нашептывали что-то на своих древних колдовских наречиях. В ту пору в их квартире постоянно звучали ученые разговоры об этой троице, ведь в гостях у отца часто бывали его коллеги-историки из Турска и других городов. Разговоры эти велись обычно на кухне, за стаканом вина, при тусклом свете лампочки, который едва проникал сквозь затейливый абажур из плотной ткани, и продолжались иногда часами; не совсем понятные ему, но освященные в его глазах именно своей таинственностью, а также сознанием того места (громадного, по его представлению), которое занимал в науке его премудрый отец, тогда они казались Герману самыми важными разговорами на свете. Немалую роль сыграли также и книги. Едва ли не половину их домашней, весьма обширной библиотеки составляли труды о все тех же Аттиле, Тимуре и Чингисхане, и на протяжении всего детства и юности Герман читал о них запоем. Словом, в свете таких обстоятельств совершенно неудивительно, что он питал некоторую слабость к историям о великих военных походах и завоеваниях. Особенно его завораживал Чингисхан, основавший самую большую сухопутную империю в истории человечества.

Постепенно великая троица соединилась в сознании Германа в этакую обобщенную фигуру вождя, поднявшего армию нищих, полуголодных варваров на борьбу с миром сытых и растленных цивилизаций. Такой взгляд вовсе не был заслугой отца. Тот хотя и уснащал свои рассказы всевозможными красочными подробностями, в духе восточных сказок, никогда не идеализировал своих героев и не скрывал от сына их многочисленных злодеяний. Не одна тысяча воображаемых голов, срубленных кривою азиатскою саблей, слетела перед маленьким Германом, когда он, затаив дыхание, слушал истории отца. Еще более подробно и выразительно эти поистине гротескные злодеяния были описаны на страницах книг. Но как-то так вышло, что всё то героическое и возвышенное, что было в этих книгах и рассказах отца, заслонило в воображении Германа реки крови, пролитые его кумирами. Кроме того, он, как и все мальчики, обращал на подобные вещи мало внимания; во всяком случае, не больше, чем юный читатель адаптированной Библии – на кровавые подвиги израильтян. Позднее обаяние, разумеется, рассеялось. Немного повзрослев, Герман вполне осознал,