Археологи - Вячеслав Викторович Ставецкий

– Нашли что-нибудь? – поинтересовался Володя.

– Не-а. Землю. И ведро камней. Вот такенных булыжников!

– Всё? – возвращая рейку, спросил Жеребилов.

– Да, можно засыпать.

Согласно инструкции шурфы, после всех необходимых манипуляций, полагалось закапывать – чтобы какая-нибудь корова, отбившаяся от стада, ненароком не ухнула в яму. Фото засыпанных шурфов обязательно прилагались к отчету. Работа это была скучная и немного абсурдная, но Бобышев в этом случае никому спуска не давал. Все встали и взялись за лопаты.

– Гляди-ка, что это, Васька? Находка, что ли? – с притворным удивлением спросил Табунщиков, ковырнув ботинком отвал.

Жеребилов, не вылезая из ямы, пошерудил концом лопаты землю. Оттуда сначала выглянул, а потом выпал и скатился по отвалу большой, красно-коричневый, только что обожженный в костре глиняный фаллос. Все, кроме Жеребилова, расхохотались.

– Ох, братцы, вот это да!.. Эк ведь, какая древность… – восхищенно сказал Табунщиков. – Ну, Васька, повезло же тебе! Заработал на премию. Ты посмотри какой!.. Струмент! Да с набалдашником…

Глумливо качая головой, он отступил назад, видимо, опасаясь жеребиловской лопаты.

– Да, умели тогда делать… И главное, как сохранился! Ты погляди – ну просто как новенький… Хоть сейчас в музей! А что? Для потомков! Под стекло его, и написать: дескать, сам Василий Тарасович Жеребилов отыскал, в турских степях!

Между тем Жеребилов медленно выбрался из шурфа, подхватил изделие и, недобро улыбаясь, двинулся на Табунщикова. Остальные, наблюдая за ними, никак не могли перестать смеяться.

– Я потому, Васенька, говорю, – затараторил Табунщиков, отступая, – что ведь скучно же без находок. А так хоть одна вещица имеется – всё не зря ездили, правда же? Наука – она такая материя, ничем не побрезгует!

Тут Табунщиков делано ужаснулся, «разглядев», наконец, гнев на лице Жеребилова.

– Ты что, ты что, Васька, думаешь, это я, что ли? – возмутился он, продолжая пятиться (при этом с лица у него не сходила дурацкая улыбка, которую он, как ни старался, спрятать не умел). – Ай-яй-яй, как не стыдно! Да ни в жисть! Я ж тебя люблю как отца родного, Василий Тарасович! Я каждый день за тебя Богу… А!

Отступая, Табунщиков, естественно, споткнулся и самым постыдным образом сверзился на пятую точку. Однако, вообразив, что Жеребилов бросился на него, он тут же вскочил и, не оглядываясь, побежал. Жеребилов, потрясая «находкой», ринулся за ним.

– Убьешь! Убьешь, Василий Тарасович! – надрываясь от смеха, крикнул Бобышев.

Как бы откликнувшись на этот призыв, Жеребилов прицелился и бросил. Все, затаив дыхание, наблюдали за исходом броска. Фаллос просвистел над головой у Табунщикова и упал далеко в траве, где, вероятно, и разбился вдребезги.

– Эх, промазал! – крякнул лиловый от хохота Юра. – А жаль.

– Ну слава Богу, помирились! – утирая слезы, заключил Володя.

Табунщиков, прыгая через кочки, снова обо что-то споткнулся, сверкнул подошвами ботинок и рыбкой полетел на землю.

Глава 9

Сон Володи

Комната в деревянном бараке где-то на юго-западе турской степи. Недалеко от барака раскоп, за которым начинается поле, поросшее чертополохом. За полем грунтовая дорога, у дороги большой запыленный щит с неразборчивой надписью «Ведутся археологические работы». Слева от барака летняя кухня, справа – душевая кабинка и загаженный туалет, с треугольной дырой, криво прорезанной в дощатом полу.

Во сне Володя не помнит, как попал на эти раскопки, помнит только, что провел здесь около месяца и весь этот месяц чувствовал себя невыносимо плохо, но уехать почему-то не мог, словно отбывал здесь какое-то неведомое наказание. Соседи по бараку попались насмешливые и злые – они без конца подшучивали над Володей, а иногда и прямо глумились над ним (самой безобидной их шуткой была жаба, подброшенная ему в постель). Жара не спадала даже ночью, и иногда рабочим случалось не спать до утра, изнемогая в огненном аду толстенных ватных матрасов. Грунт на раскопе был такой твердый, что его приходилось разбивать киркой, раскалывая вместе с пересохшей землей драгоценные греческие амфоры, которые были в ней заключены.

Но сейчас Володю беспокоят не амфоры и даже не хулиганы-напарники. За бараком, в большой брезентовой палатке, расположена хозчасть экспедиции, и там – во сне Володя чувствует это – происходит нечто ужасное. Ему снится, что он лежит в бараке один, на единственной железной койке, стоящей в углу, и что лопаты хозчасти, за что-то разгневавшись на него, ломятся к нему в комнату.

Лопаты (совковые и штыковые, обоего пола). Отворяй, собака! Мы знаем, что ты там! Все равно от нас не уйдешь!

Володя, застыв от страха, прислушивается. Дверь сотрясается под ударами. Снаружи слышится ропот и гул озлобленных голосов.

Лопаты. Спрятался! Не выходит! Отворяй, мерзавец, хуже будет!

Володя (натягивая на себя одеяло). Не отворю!

Лопаты. Ага! Подал голос, стервец! Погоди, сейчас мы тебя достанем!

Грохот ударов становится громче. В двери появляются первые бреши, сквозь которые видно мельтешение лопат. Володя бросается к телефону (потому что в углу комнаты, прямо на полу, вдруг появляется черный дисковый телефон), срывает трубку и дрожащей рукой набирает номер. Он хочет позвонить в полицию, но из отверстий в нижнем конце трубки начинают выдавливаться вареные спагетти, что приводит Володю в еще большее замешательство. В верхнем конце – усталый голос с кавказским акцентом: «Говорите, ну! Сколько можно молчать?». Володя поспешно вытягивает спагетти, пытаясь очистить от них микрофон, но те продолжают ползти и ползти. Голос с кавказским акцентом: «Да что за день сегодня такой…» (вешает трубку; слышатся короткие гудки). Лопаты между тем продолжают наседать.

Володя. Страшно, братцы! Может, не надо?

Лопаты. Ха! Страшно ему! Сейчас совсем обделаешься, говнюк!

Дверь наконец распахивается, и лопаты с победными воплями врываются в комнату. Впереди всех Лопатыч, садово-огородный главарь. Это рослый штыковой самец с мощным полированным черенком, на котором посверкивают злые, раскосые, татаро-монгольские глаза.

Лопатыч. Ага! Попался, жидовская морда!

Володя. Я, между прочим, белорус! По матушке.

Лопатыч. Знаем, какой ты белорус! Хватай его, ребята!

Лопаты набрасываются на Володю и волокут прочь из барака. Снаружи открывается пустынный апокалиптический пейзаж с редкими песчаными барханами и багровым заходящим солнцем.

На обширной вытоптанной площадке перед бараком собрались тысячи оживших лопат. Посреди площадки возвышается деревянный эшафот с круглой плахой-чурбаком. Толпа, одобрительно загудев, расступается, и Володю возводят на эшафот.

Лопатыч. Ну, что с ним сделаем, ребята?

1-я лопата (из толпы, хихикая). Обрезание ему, голубчику! Без наркоза!

2-я лопата (недоверчиво). Так он же еврей… Два раза ведь не делают?

1-я лопата (давится от смеха). А мы ему совсем… (Напевает.) Срубили