Археологи - Вячеслав Викторович Ставецкий

а на опушках смешанных горели яркие пунцовые и золотые лампочки отдельных кленов и осин, поражавшие силою цвета на фоне темной нефритово-зеленой, местами почти черной еловой хвои. Там, в друидовом сумраке этих рощ, стоял неумолчный шум листопадов, во время сильного ветра напоминающий шорох дождя. Однажды утром Герман проснулся после такого душа, но утра не обнаружил – влажный от конденсата тент палатки был густо покрыт налипшей листвой. С наступлением первых холодов степь давала обильные урожаи: по склонам балок синели от ягоды заросли терновника, в подлесках поспевал водянистый, но приятный на вкус рубиново-красный боярышник. Дикие яблоки, в августе еще нестерпимо вяжущие и кислые, к концу сентября, повисев на солнце, становились съедобными. Как-то раз Герман набрал целую груду уже слегка подвядших, сморщенных, но почти сладких дичков и принес их к месту своей стоянки. Вечером он разложил их сушиться рядом с палаткой, расстелив на земле дождевик, а ночью проснулся от громкого чавканья, сопения и хруста. Вообразив с перепугу, что его яблоками пришел полакомиться лось или даже медведь, он в ужасе замер, осторожно включил налобный фонарь, а когда рывком расстегнул палатку, то увидел огромного, размером со среднюю собаку, зайца, удирающего сквозь заросли со скоростью гоночного автомобиля.

Надо заметить, именно благодаря походам Герман узнал, что здесь, в относительной близости от больших городов, сохранилась жизнь – та самая четвероногая, длинноухая и большеглазая жизнь, которую оседлый горожанин привык считать навсегда изгнанной из предместий, а то и вовсе истребленной с лица земли. Робко выглядывая из зарослей, она смотрела на мир глазами немногих диких животных, что еще обитали здесь, несмотря на все старания человека этому помешать. Они еще прятались по оврагам, еще пили воду из отравленных рек, еще отыскивали, хотя и с немалым трудом, себе подобных, чтобы продолжить свой род. Кроме зайцев, Герман видел в степи лисиц, сусликов, перевязок, раза два, очень близко, енотовидную собаку, а однажды (и это запомнилось ему как маленькое чудо) спугнул у ручья молодую косулю. По ночам в лесополках его будили ежи, которые так громко шуршали листвой, что в первое время ему представлялось, по меньшей мере, нашествие кабанов. А еще – пернатые… Как и большинство горожан, Герман был склонен считать, что птичье царство состоит преимущественно из воробьев, голубей и ворон, да еще, может быть, ощипанных бройлеров, продаваемых в супермаркете. Здесь же это царство необычайно расширилось, пополнившись множеством птиц, прежде ему неведомых – крючконосых, красноголовых, крапчатых, хохлатых и с ирокезами, с пышными завитками на концах крыльев и длинными пестрыми хвостами. И все это пело, цокало и токовало на самых разных наречиях, все стремилось донести до Германа какую-то важную весть. Были в этом хоре и пугающие голоса. Таким, например, отличался сыч, сумеречный демон, при появлении которого все живое в степи в смятении замирало. Крик его напоминал поочередно то вопль, то мяуканье кошки, то сатанинский хохот, переходящий в жалобу смертельно раненного существа. Герман запомнил, как однажды Жеребилов, услышав эти звуки невысоко над поляной, где стоял их лагерь, выскочил из палатки и с криками «кыш! кыш!» принялся отпугивать птицу, размахивая над головой пакетом; даже на него, всю жизнь прожившего в деревне, эта тварь производила жуткое впечатление. Но даже такая нечисть, как сыч или, скажем, неясыть, вызывала в Германе невольную приязнь, переходящую почти в нежность. Все они были последними могиканами, все хранили в себе дыхание того мира, который существовал здесь многие тысячелетия, а теперь медленно сходил на нет (Герман был дитя своего века и считал большинство видов вымирающими, что, впрочем, недалеко от истины).

Не довольствуясь одной только дикой природой, Герман посещал и города. Турский край, а вернее, земли, из которых он впоследствии был образован, вошел в состав Империи сравнительно поздно, в середине восемнадцатого столетия, и потому не мог похвастаться древностью архитектуры, как некоторые более северные области. Однако и здесь было на что посмотреть. Главное его украшение составляли города так называемого Степного пояса, иногда также именуемого Степным Золотым Кольцом – ныне тихие районные центры, а некогда первые русские крепости, возникшие на этой земле. Счастливо избежавшие разрушения в годы войны, они сохранили своеобычный облик былого, еще императорского Русского Юга и в последние десятилетия обеспечивали краю устойчивый приток туристов. Тут был татаро-калмыцкий Салантырь, с его старинной, потемневшей от времени мечетью и не очень старинным, но замечательным хурулом, красивым на какой-то совершенно инопланетный лад. Тут был очаровательный Пряжск, с его узкими булыжными улочками, пряничными церквями и жемчужиной турского зодчества, ткацкой фабрикой купца Самохина, архитектурным чудом из шести больших корпусов, выстроенных в различном стиле, от древнерусского до модерна. Тут была казачья Елань с ее аляповатым, помпезным, но по-своему величественным атаманским дворцом и мрачным куренем девятнадцатого века, в которых некогда родился, взрослел и наливался самостийным духом будущий предводитель Гороховского восстания. Тут была и гордая своей летописной стариною Вежа, в прошлом называемая также Вяжею или Вежском, ныне захиревшая и безликая, а в Средние века – одна из семи столиц Хазарского каганата (в городском парке сохранилась балка с дубравой и родником, в которой, по преданию, располагалось когда-то языческое святилище). Городки эти Герман объездил еще подростком, в пору школьных экскурсий, но теперь с удовольствием осматривал их по второму и третьему разу. Но, не уставая любоваться ими и с каждым посещением открывая в них что-то новое, все чаще задумывался о других, отдаленных городах и местностях, а с ними – и о более продолжительных путешествиях…

4

До сих пор Герман ходил в походы преимущественно по югу и западу Турского края, т. е. по наиболее освоенной и густонаселенной его части. Еще не вполне уверенный в своих силах, он старался прокладывать маршруты хотя бы в относительной близости от сёл и оживленных дорог, где всегда мог получить помощь или, если появится необходимость прервать поход, поймать попутку, чтобы быстро добраться до города.

Дальше, к северу и востоку от этой обжитой юго-западной части, простирается область пустошей и болот, уже известная читателю (именно здесь в основном пролегал маршрут «Археобуса»), а за ней вздымается узкая, но чрезвычайно вытянутая в длину, почти двухсоткилометровая гряда, носящая название Салтовского кряжа. Очертаниями гряда напоминает ящерицу, дугой растянувшуюся посреди равнины. Узкий извилистый хвост этой ящерицы слегка не дотягивается до северной границы края, а более широкая голова – восточной. Кряж относительно невысок: главная его вершина, гора Медвежья, достигает лишь скромной отметки в 427 м над уровнем моря. Но для Турского края, с его преимущественно плоским рельефом, и такая