Археологи - Вячеслав Викторович Ставецкий

Покровское

1

В середине августа, когда «Археобус», неторопливо сматывая колесами пространство, преодолел уже почти половину пути, в команде произошло неожиданное пополнение. Случилось это в пустынном местечке близ вымершей деревни Столбы, несколько лет назад, после сильного паводка, оставленной своими последними жителями. В деревне археологи запаслись водой – там еще целы оставались колодцы, – однако использовать заброшенные дома для ночлега не решились и стали лагерем неподалеку, на краю обширной левады, прорезанной маленьким симпатичным болотцем. Левада эта составляла когда-то часть значительного лесного массива, сильно уменьшившегося в размерах в результате неумеренных порубок. Однако и в таком, сильно усеченном виде она сохраняла еще все признаки настоящего леса. Уже в нескольких шагах от места стоянки деревья смыкались в непролазную чащу, где даже в полдень стояла глубокая, прохладная темнота. И вот в первый же вечер, в сумерках, в этой чаще послышался вдруг осторожный, как бы крадущийся треск.

Мужики прислушались. Трещало где-то поблизости, на расстоянии броска камня от лагеря, но в плотных зарослях, уже укутанных мглою, ничего нельзя было разглядеть. Треск был достаточно тихий – такой вряд ли мог издавать бредущий сквозь заросли человек, но в то же время и слишком громкий для птицы или мелкого животного.

– Звери тут, что ли, водятся… – подумал вслух Жеребилов.

– Кабан, может? – шевельнулся Володя.

– Какое кабан! – передразнил Табунщиков. – Лось!

На время все стихло, но в продолжение вечера и ночью шум в чаще то и дело возобновлялся. Был он такой же осторожный, крадущийся и раздавался то совсем близко, в считаных метрах от лагеря, то глубоко в зарослях, в виде отдаленного шороха. Слышали его и наутро, во время завтрака. Тут уже не выдержал Табунщиков. Прихлебывая кипяток из кружки, он ворчал, что его поселили в рощу с кабанами, и всё косился недовольным глазом в сторону деревьев.

Прояснилось дело только на следующий вечер. Табунщиков и Володя собирали в роще валежник для костра и вдруг услышали рядом, в кустах, знакомые трескучие звуки. Не успели они испугаться, как ветки кустов разошлись и навстречу им вышел, сопя черным шершавым носом… нет, не кабан, но крупный рыжевато-серый, с подпалинами, щенок, беспородный симпатяга месяцев трех-четырех, спотычливый и вислоухий. Подобострастно улыбаясь глазами, как могут улыбаться только собаки, он жался к земле и отчаянно вилял коротким хвостом, видимо, надеясь заслужить этим необходимую степень доверия. Весь вид его как бы говорил: «Ну вот я и пришел! Делайте теперь со мной что хотите – хотите, приласкайте, а хотите, на костре изжарьте – мне все равно!».

– Ах ты мой маленький! – умилился Табунщиков. – А мы-то думаем: кто тут шумит? Ты откуда такой?

Действительно, ближайшая жилая деревня, Апраксино, находилась далеко отсюда, в семи километрах к югу от Столбов. Как щенок попал сюда и чем кормился, подлинно было загадкой. Впрочем, судя по его впалым бокам, питался он явно нерегулярно.

– Может, это чья-то душа… – предположил Володя.

– Ага, как же! – скривился Табунщиков. – Метемпсихоза, бла-бла-бла! Человечья душа заблудилась в колесе сансары, приняла низшую форму за кармическую чепуху. Не пакости мне щенка! Собака лучше человека!

– Ого! – удивился Володя. – А как же коммунизм? Как это у тебя с ним сочетается?

– Очень замечательно сочетается! Коммунизм – это путь от собаки к человеку.

– Или от человека к собаке? Сам же говоришь – собака-то лучше.

– Ты к словам не привязывайся! Лингвист-переводчик!

Сердито посмотрев на Володю, Табунщиков снова, сюсюкая, обратился к щенку:

– Иди сюда, мой хороший! Заблудился? Ничего, брат, бывает. Это ты по адресу пришел!

На поляне щенка встретили приветливым гулом. «Эге, вот он, наш кабан!». «Не кабан – лось!» – шутили все и трепали его по голове. Совершенно растерянный, незнакомый с лаской щенок жался к земле и взапуски смотрел по сторонам, заглядывая в лица археологов. Взгляд у него был счастливый, заискивающий, но и немного напуганный – видимо, он все-таки не был уверен, что эти прекрасные великаны, пахнущие землею, не изжарят его на костре. Страх его, впрочем, улетучился уже через пять минут. За ужином ему отвели особую посудинку – пустую консервную банку с начисто срезанным верхом и загнутым внутрь острым краем, чтобы не поранил язык; каждый положил ему каши с тушенкой, и щенок, ошалев от радости, благодарил дающих яростной молотьбою куцего хвоста, а потом, обожравшись с непривычки, крепко уснул в высокой траве за палатками.

Появление щенка привнесло в жизнь команды некоторое оживление. Утром бобик (так, безлично, не утруждая себя поиском более оригинального имени, прозвали его мужики) получал свою долю из общего котла и провожал команду на шурфы, выкликая звонкое и решительное «р-ряв!» вослед отъезжающему «Археобусу». Вечером – встречал, с заспанным видом выбираясь из кустов и уморительно зевая, но при этом частыми – и преувеличенно бодрыми – взмахами хвоста давая понять, что он вовсе не спал, а добросовестно охранял палатки. В сумерках, после кормежки, обходил окрестности дозором и оглушительно рявкал, когда в чаще раздавался какой-нибудь шум.

Уже на третий день щенок заметно поправился и даже как будто слегка подрос. В первое время он так переедал, что срыгивал с непривычки, но тут же подъедал извергнутое, весело поглядывая на людей.

Относились к щенку с этаким ласковым отчуждением: все понимали, что при смене лагеря его придется оставить, и не хотели слишком привязываться. Единственным, кто принял это очевидно временное пополнение по-настоящему близко к сердцу, был Табунщиков. В последние дни он часто ныл и жаловался шефу, что его старые косточки ломит от постоянных ночевок на земле. Действуя по принципу «вода камень точит», он упорно продвигал свою заветную идею: сэкономить денег на харчах и снять дом где-нибудь в деревне, с печкой, нормальным душем и, желательно, миловидной хозяйкой, которая и ласке человеческой не чужда, и готовит получше, чем Юра, с его тремя дежурными блюдами. Бобышев в ответ невозмутимо улыбался (сэкономленные деньги и так уходили на вино). Однако по косым, осторожным взглядам, которые бросали на него остальные, догадывался, что Табунщиков в своем желании не одинок. Но с появлением щенка разговоры о доме временно прекратились. Старый учитель, чья нежность до сего дня была сосредоточена исключительно на его титановой лопате, весь ушел в заботу о бобике. Каждый вечер, возвращаясь с шурфов, он первым выпрыгивал из фургона и бросался к щенку, который с такой же пылкой, виляющей страстью кидался ему навстречу. После ужина Табунщиков резвился с ним на лужайке перед палатками: с веселыми воплями скакал перед ним, размахивая палкой, а затем швырял ее куда-нибудь подальше, требуя принести, учил всевозможным командам и до