Археологи - Вячеслав Викторович Ставецкий

неплохое знание английского должно было облегчить ему поиск такой работы в других странах. Не сомневался он также и в том, что сможет всюду получить помощь, а при необходимости и ночлег. Германа вообще отличала вера в людей, убеждение, что пресловутые черствость и эгоизм, якобы присущие всем землянам, сильно преувеличены злобной марсианской пропагандой. Его вдохновлял пример канадца Жана Беливо, который обошел планету с парой сотен долларов в кармане, полагаясь только на помощь людей и получая ее повсюду, от Нью-Йорка до Тегерана.

Кроме того – и это было особым пунктом в его программе – Герман надеялся обходиться без виз и вообще каких-либо документов, необходимых для пересечения границ. С этим обстояло уже сложнее, однако и здесь не было ничего фантастического. Он посвятил немало времени изучению вопроса и знал, что всякая граница имеет лазейки, особенно такая слабо охраняемая, как западное побережье Аляски. Путешествие Бушби растянулось на много лет именно по той причине, что он был вынужден неделями, а то и месяцами дожидаться ненавистного штампа в паспорте. Это может смешно прозвучать, но Герман считал эту планету своей, своей собственной, и не хотел, чтобы какой-нибудь толстомясый чиновник с кобурой на поясе решал, может ли он продолжать свой путь. В этом он полагался на пример Фенимора Джексона, одиозного ирландца, который славился своими нелегальными переходами границ по всему миру. Каждый такой переход Джексон подробно описывал в своем блоге, с пошаговой инструкцией для желающих, а потом выкладывал там же красноречивые фото с собою, снятым на фоне иранских или китайских достопримечательностей. Девственные страницы его заграничного паспорта также выставлялись на всеобщее обозрение. Джексона не раз пытались поймать, на него устраивали настоящую охоту, но он всегда оставался неуловим. Несколько лет назад он на спор прошел через семь стран Ближнего Востока, четыре из которых были охвачены гражданской войной. Для этого Джексон, брутальный циник, выдал себя за европейского паломника-исламиста, с каковой целью сделал себе обрезание, отрастил длинную бороду и выучился совершать намаз. Спор был выигран: пары сантиметров крайней плоти и сотни арабских слов хватило, чтобы пройти через позиции повстанцев, получить от них продовольствие и кров, а в придачу – похвалы, восторги и братские похлопывания по плечу. Многие осуждали Джексона и называли его пиратом и экстремистом, некоторые не подавали ему руки, но были и те, кто им восхищался. Герман принадлежал к числу последних. Фокус с обрезанием и ему казался несколько сомнительным, но в общем он разделял бунтарский космополитизм ирландца. Опыт Джексона мог пригодиться в решении еще одной проблемы – полицейских. Ведь достаточно попасться на глаза какому-нибудь подозрительному шерифу, который пожелает видеть твой паспорт, чтобы многомесячное путешествие закончилось бесславным выдворением из страны. Джексон справлялся с этим просто: увидев полицейского, он первым подходил к нему, доставал карту и принимался расспрашивать, как пройти к такому-то храму, памятнику или дворцу. При этом обязательно просил совета, где лучше купить тот знаменитый канадский (мексиканский, норвежский и т. д.) сыр, вермут или табак. И полицейский, из которых редкий не был патриотом своего отечества, не только показывал дорогу, но и охотно фотографировался с симпатягой-туристом, разумеется, и не подумав требовать у него паспорт (обширная галерея растяп в униформе была отдельной гордостью ирландца). Герман, который обладал вполне европейской, благонадежной физиономией (за всю жизнь у него ни разу не спросили документы), не опасался повышенного внимания со стороны блюстителей порядка, но при необходимости тоже мог бы прибегнуть к этому трюку.

Конечно, такое, полностью пешее путешествие никак не могло быть по-настоящему кругосветным. Свой поход, в случае успеха, Герман надеялся завершить на мысе Фроуард, в самой южной континентальной точке Латинской Америки. Но трех материков ему было вполне достаточно, тем более что и такой маршрут был, мягко говоря, не из легких. Если же он все-таки доберется туда, до бурых чилийских скал, о которые разбиваются холодные воды Магелланова пролива, и захочет продолжать путешествие, то сможет просто изменить ненадолго своему «пешеходному» принципу и переправиться морем в Африку. Денег же на билет добудет, поработав месяц-другой в одном из портов на атлантическом побережье материка.

5

Мысль о Великом походе заставляла чаще биться его сердце. Отныне, где бы Герман ни находился, каким бы делом ни был занят, считал ли ворон на лекции в университете или трясся в чреве конторского УАЗа, его внутренний взгляд всегда был обращен на восток, в сторону Берингова пролива, и от этой новой, неведомой прежде перспективы кружило голову, захватывало дух… Подлинно, то был свет, воссиявший с востока, Ex Oriente Lux.

В этой идее соединилось для него сразу много всего – еще вначале, при первом ее проблеске, он смутно почувствовал, что в ней заключается нечто большее, чем просто мечта о кругосветном путешествии. Тут была одновременно и жажда испытать свои силы, и страстное желание увидеть все красоты и чудеса мира, и даже, если очень повезет, разгадать скрытую в нем загадку (ибо Герман, несмотря на свои двадцать два, по-прежнему был убежден, что в мире существует загадка). Он уже предвкушал, как посетит юрты кочевников в монгольских степях, как побывает в колонии амишей в Пенсильвании, как примет участие в ритуалах индейцев Юкатана… Да, в мире существовала загадка, но ответ был разделен на части, распылен по свету, и ему предстояло собрать эти части воедино, нанизать их, как бусины, на длинную петляющую цепочку своих следов.

Тут была и потребность совершить в своей жизни что-то важное и большое, потребность, которая зрела в Германе с детства, под сенью трех великих фигур, Аттилы, Тимура и Чингисхана. В каком-то смысле Поход был наилучшим решением проблемы, лежащей в основе его «чингисхановой теории» – проблемы великого поступка. Пожалуй, наиболее точно ее выразил отец, который утверждал, что великие идеи навеки запятнали себя, что они всегда были и будут связаны с большой кровью и человечество – по крайней мере лучшая, разумная его часть – никогда больше не поддастся этому искушению. Но Герман не соглашался. Разве его поход не был такой великой идеей – только в масштабах отдельной человеческой жизни? Да, но кто сказал, что великая идея – это непременно что-то коллективное? Кто сказал, что великая идея – это непременно флаг, поднятый над руинами чужих городов? Он захватит пастбища монгольских кочевников – но так, что они не догадаются об этом. Он присоединит к своей личной империи Пенсильванию и Юкатан и многие другие земли и города, не пролив при этом ни одной капли крови. И виды этих земель, память о них, тамошний