Археологи - Вячеслав Викторович Ставецкий

Володя (рухнув на колени). Я не еврей, ребята! Вот вам крест!

На эшафоте Лопатыч и другие главари держат совет о судьбе Володи. Сбившись в круг, они громко спорят и переругиваются.

3-я лопата. Пальцы ему один за другим – раз…

4-я лопата. Нет, погоди-погоди! Лучше так сделаем…

Тем временем Володя, испуганно озираясь, замечает рядом с собой моложавого старца в белоснежных одеждах. Это – Великий Учитель Белой Обители Ом Мани Падме Хум Второй, его духовный наставник и покровитель, явившийся сюда из самой нирваны. Он довольно спокойно и даже лениво посматривает вокруг, невидимый для земного взора лопат.

Володя. За что они гневаются, учитель?

Великий Учитель Белой Обители. Ну, как тебе сказать… Каждая лопата в прошлом – дерево, так? Не каждому повезло стать деревом после смерти. И вот представь: жил ты жил, карму копил-копил, стал, наконец, деревом, а тут тебя – р-раз, и на лопаты попилили. Будешь ты гневаться?

Володя. Понимаю, учитель. И все-таки страшно как-то. Страшно – не передать.

Великий Учитель Белой Обители (зевая). Эх, Володька-Володька, тебя уже столько раз казнили! Пора бы привыкнуть. Да из одних только костров, на которых тебя сожгли, можно целое солнце составить! Учишь вас, учишь… (Смотрит на часы – из-под белого рукава выглядывает усыпанный бриллиантами Ролекс.) Ладно, бывай. Мне тут еще с настоятелем одним надо перетереть. Покедова! (Дематериализуется.)

Лопатыч (властно обрывая спор). Хватит! Голову ему отрубить, и дело с концом. Щас я ему живо оттяпаю. Клади его на плаху, ребята!

Володя сопротивляется, но лопаты, навалившись, подводят его к плахе. Вдруг по рядам проходит взволнованный гул. Позади необъятной толпы лопат появляется Гитара и царственно плывет к лобному месту. Лопаты в изумлении расступаются. На Лопатыча ее появление производит особенно сильное впечатление – видимо, здесь что-то личное. Он смущен и растерянно озирается.

Гитара (печальным голосом Ярославны). Пощадите его, православные! Люб он мне! Ой, люб. Пощадите, родные! Век вас не забуду, лопаточки.

Лопатыч (крепко задумавшись). Гитара хорошая женщина… Не хочется ее обижать. Придется пощадить говнюка!

Толпа недовольно гудит, но никто не смеет перечить вождю.

Лопатыч. Сто лет на нас работать будешь, сука! Без праздников и выходных!

Володя. Буду, конечно буду! Только скажите, что делать!

Лопатыч (кровожадно хохочет). Как что? Ха! Землю копать!

Лопаты (медленно и мрачно скандируют). Зем-лю! Зем-лю! Зем-лю!

Занавес медленно опускается.

Глава 10

Интермедия

Летит «Археобус» – привет мальчишу!

Гремит «Археобус» – привет мальчишу!

Будем петь, будем плыть

Доном-Волгою!

Не затем высока

Воля правды у нас,

В соболях – рысаках

Чтоб катались, глумясь.

Не затем у врага

Кровь лилась по дешевке,

Чтоб несли жемчуга

Руки каждой торговки.

Не зубами скрипеть —

Ночью долгою —

Будем плыть, будем петь

Доном-Волгою!

В час, когда российский пролетариат готовился сбросить с себя ненавистное иго буржуазии, когда безвольный царевич в Кремле, окруженный мятежными генералами, подписывал роковой манифест, приготовляя отечеству годину тягостных испытаний, и кровавые бунты под Тулой, и злорадных германцев в касках, штурмующих Петергоф, когда моложавый труп в Мавзолее шевелился в своем хрустальном гробу, пробуждаясь от векового сна, в этот самый час «Археобус», корабль степей, распираемый железною прытью, бесстрашно мчался через поля. Бег его был стремителен и напорист, под капотом приглушенно гудел, ёкая бензиновой селезенкой, неутомимый серо-стальной, шестнадцатиклапанный двигатель Заволжского моторного завода.

Навстречу фургону летели столбы – фонарные, электрические, телеграфные, – бежали синие пикеты газопроводов, промахивали, желтея верхами, тонконогие столбики подземных кабельных трасс. На каждом из них виднелись буквы и цифры, почти неприметные издали, намалеванные обычно красною и черною краской: ЩЭ-25, ПЭ-УП, УКК, УТЦ, ТЩ-34 и прочее в том же духе, в самых причудливых сочетаниях. Это был своеобразный немой диалог, растянутый на тысячи верст бесконечной русской дороги:

– ТЩ! – предупреждал о чем-то, стремительно надвигаясь, один столб.

– ПЭ-УП! – гулко, словно эхо, откликался другой.

– УКК! – клекотал с тревогою третий.

Что было написано на этих столбах? Может, печаль земли русской, ее утробное глухое урчание? Археологам то не было ведомо. Сонно качаясь в люльке фургона, каждый из них думал о чем-то своем, равнодушный к мельканию пейзажа.

Василий Тарасович, например, думал о чистых носках. Те, что были на нем сейчас, он не снимал уже целых три дня и сильно смущался запаха, который явственно исходил от его туго зашнурованных ботинок. Еще он думал о своих дочерях, о том, что старшенькую, Томочку, в будущем году предстоит отдавать в школу, и что он, Жеребилов, совершенно не готов к этому факту, ибо втайне, как большинство отцов, предпочитал, чтобы его дочки всегда оставались детьми.

Табунщиков думал о «Критике Готской программы» Маркса. Он полагал, что Ленин в своих записках справедливо указал на капитальнейшее значение этого труда, в котором Маркс, сей белогривый муж, впервые дал столь подробное, точное и диалектически безупречное определение социализма. Еще он думал о тещином борще со свиными ребрышками и кислой капустой (Настасья Федоровна готовила непременно с кислой). В его сознании борщ и социализм незаметно соединялись в единое целое, в этакую идеальную духовно-материальную сущность, горячую и красную, как сама революция.

Юра вспоминал о своей милой «корове», транспортном вертолете Ми-26. В годы службы он испытывал к этой могучей тридцатитонной машине нежное, почти любовное чувство. Иногда в свободную минутку ему хотелось подойти и погладить ее, приласкать, приложиться щекой к ее холодному твердому боку, шепнуть какое-нибудь нескромное слово (что он и делал, когда поблизости никого не было). Вот и сейчас он мысленно гладил ее, ласкал, любезничал со своею «пташкой», и по всему телу его разливалось приятное ностальгическое тепло.

Володя думал о различиях ранних школ буддизма, в частности, об исчезнувшей школе с поэтическим названием ватсипутрия. Действительно ли ватсипутрия признавала существование атмана, то есть вечной и неизменной души? И если да, то в какой мере? Не является ли ватсипутрия той заветной ниточкой, которая связывает учение Будды с религиями Ближнего Востока? Все эти вопросы волновали его так же сильно, как мысли об одной юной особе с глазами лани и тонкими предплечьями, с которой он познакомился весной, в золоченом буддийском храме на окраине Турска, и с которой поддерживал теперь пылкую эротическую переписку.

Герман думал о палатке «Дрэгон», о том, как принесет ее домой и с трепетом новобрачного