Археологи - Вячеслав Викторович Ставецкий

что Чингисхан (он же Аттила, он же Тимур-хромец) вовсе не был тем мудрым, хотя и суровым стариком, царем благородных варваров, каким он представлял его в детстве; что кровь, которой он залил половину материка – отнюдь не клюквенный сок, а холмы из отрубленных голов – не сказочная бутафория. И все-таки образ, а вернее, идея Чингисхана (ибо Чингисхан был прежде всего идеей) глубоко отложилась в его душе. Потому-то Смольников, рыжий бес, так заинтересовал его своими речами: в них отзывалась его собственная, подростковая мечта о великом походе за справедливостью.

Совпадали они отчасти и в другом. Подобное сходство взглядов было не совсем приятно Герману, но он не мог не признать, что Смольников прав: что-то стало с самим человеком. Буквально у них на глазах на сцену явилась новая его разновидность, своеобразная помесь женственного элоя из уэллсовской «Машины времени» и любителя сомы из провидческого романа Хаксли, и этот новый человек вызывал в Германе неловкое и растерянное чувство, которое можно было бы назвать… ну скажем, антропологическим недоумением. Впрочем, ни по-настоящему новым, ни даже просто особенным этот человек, конечно, не был: недоумение вызывало, скорее, его чрезвычайно быстрое и какое-то слишком уж легкое распространение в мире. Теперь, чтобы убедиться в этом, уже не требовалась экскурсия по ночным клубам и другим местам его специфического обитания – достаточно было заглянуть на их собственный факультет. По коридорам с каждым годом все более открыто ходили, приобняв друг друга за талию, зеленоволосые девочки с кольцами в носу, ходили жеманные мальчики с синими и фиолетовыми челками, мало чем отличимые от девочек; ходили и те, чью половую принадлежность, по крайней мере с ходу, было уже не так легко определить. Отец Германа называл их мальвинами – вне зависимости от пола. Сам отец, к слову, считал себя либералом и даже гордился этим званием, но отчего же он так морщился, когда на экзамене перед ним садился кто-то из мальвиньего племени? Отчего ползла по его лицу обманчиво-любезная, но на самом деле (Герман-то знал) язвительная усмешка? О нет, отец вовсе не был пуританином, у него хватало иронии, чтобы посмотреть на все это с благодушным пожатием плеч, но было что-то такое в мальвиньем царстве, что оскорбляло в нем чувство вкуса – то высшее чувство вкуса, без должного развития которого в человеке он не представлял себе настоящей свободы; без которого не представлял себе, может быть, и самого человека. И Герман, яблоко от яблони, вполне разделял его настроения. Он смотрел на этих крашеных мальчиков, которые, не таясь, стреляли в него глазами, смотрел на свободную продажу дури в университетских коридорах, смотрел на затянутые марихуановым дымом общажные комнаты, в которых творилось такое, что даже бывалые старшекурсники порой выползали оттуда с выражением ошалелого ужаса на лице, и какой-то смутный протест поднимался у него в душе. В сущности, ему было все равно и в то же время – нет, как будто не все равно. «Черт, это что, так и должно быть?» – спрашивал он себя. И тут же сам себе возражал: «А как должно быть?». Вопрос повисал в воздухе, не находя ответа, но под конец упрямый внутренний голос все-таки отвечал: «Не знаю. Не так» – и Герман оставался на стороне этого внутреннего упрямца.

Но по большому счету дело, конечно, было не в мальвинах – в конце концов, падающая из прекрасного далёка тень величавой Греции облагораживала и не такие изъяны. Не здесь, о нет, совсем не здесь была его настоящая точка пересечения с красной камарильей и ее вождем. Герман отходил всего на пару кварталов от дома и видел гниющие подворотни, где девочки из бедных семей уже в двенадцать лет торговали собой, а хмурые подростки зарабатывали на жизнь, пряча в тайниках у подъездов пакетики с белым драгоценным порошком. Он видел припаркованные тут же люксовые автомобили, стоимостью в такой вот квартал, нафаршированный нищими сопливыми детьми, он видел громадные дворцы в Заречье, элитном районе Турска, стоимостью уже не в квартал, а, вероятно, в маленький городок, и уже не протест, а нечто похожее на гнев закипало у него в душе. Именно этот гнев и мог бы, при стечении обстоятельств, толкнуть Германа в объятия Смольникова и компании. Но – не толкал, ведь за последние годы он успел переоценить свои былые симпатии к восстанию варваров. На этот счет у него даже сложилась небольшая теория, которую он в шутку называл чингисхановой.

Итак, Герман допускал, что мог бы отправиться в крестовый поход – туда, к первоисточнику всех зол (разумеется, если бы такое место действительно существовало – а уже эта идея вызывала в нем некоторые сомнения). Допущение странное, нелепое, а в наше время так и просто смехотворное (как же, ведь двадцать первый век на дворе) – но почему бы не представить в виде фантазии? В конце концов, все мальчики, даже и в двадцать первом веке, хоть раз, но мысленно примеряют на себя если не кольчугу и шлем, то по крайней мере каску и бронежилет; даже на шестом курсе университета – все равно примеряют (и много позже, кстати, тоже – вспомните хотя бы принца Гарри, который отважно бомбил злых афганских сарацин – чем не современный крестоносец?). Но, допуская свое участие в крестовом походе, Герман выдвигал одно важное – и, вероятно, невыполнимое – условие. Он бы пошел за Чингисханом (или Смольниковым), если бы доподлинно знал, что этот поход, при всей его неизбежной жестокости, будет походом благородных аскетов, жаждущих изменить мир. Пролить некоторое количество крови, но с условием, что после этого она уже никогда не прольется, ввиду полного искоренения зла на земле – это была хоть и страшная, но по-своему соблазнительная перспектива. Однако он слишком хорошо знал историю, чтобы не понимать очевидного: на деле все обернется банальным разгулом черни, вопреки фантазиям ее вождей желающей вовсе не сражаться за справедливость. Для тех, кто пойдет за Смольниковым (Чингисханом) – всех тех, кто годами копил свою ненависть где-нибудь в трущобе, – революция станет не средством обновления мира, а только актом первобытного возмездия, вожделенной возможностью отнять у патрициев их дворцы и безнаказанно насиловать их жен и дочерей. Со временем эту стихию, конечно, укротят (какие-нибудь чекисты в кожанках; тут будет короткий безжалостный приговор, написанный на бумажке, вырванной из блокнота, и такой же короткий, рявкающий выстрел в обоссанной подворотне), но прежде много неподсудной кровушки прольется на улицах Рима (Лондона, Вашингтона) и тысячи римских дев, забытых законом, познают силу варварской похоти. Если бы новоявленный Чингисхан