Археологи - Вячеслав Викторович Ставецкий

что-то особенное… Они ведь расисты, понимаешь – в буквальном смысле, вот как в Третьем рейхе расисты были, только эти, может быть, чуть помягче. А главное, до того в своем расизме закоренелые, что давно уже сами его в себе не замечают. Они на весь мир смотрят свысока, глазами белого просвещенного человека – на этой точке вся их политика столетиями построена. И этого их взгляда уже ничем не исправить, никакой доброй волей с нашей стороны, никакой демонстрацией культуры. Дягилев когда-то привез к ним свои балеты, они похлопали, повосхищались и остались при своем расизме. Мы для них вроде аборигенов, таких крашеных дикарей с палочками в носу, которые улыбаются, копьями своими трясут, предлагают дружбу белому человеку, а тот вроде бы и рад, и бусы им в ответ протягивает, а про себя все равно считает их за животных. И так у них ко всем, не только к нам – к азиатам, к Африке, ко всему человечеству. Мы для них – только гумус, обочина цивилизации, и всегда будем только гумусом и обочиной.

– То есть просто обида и месть, так выходит? Но даже если ты прав, насчет презрения – не все ли равно? И пусть себе презирают, нам-то что с того?

– Не месть, а акт исторической справедливости. И не за себя – за всех отверженных на земле. Мы за всю обочину постоять хотим, за все мировые задворки. Но тут даже не это…

Смольников вдохновенно взъерошил свои рыжие волосы. Он говорил с таким искренним пафосом и воодушевлением, что Герман моментами против воли поддавался магнетизму его речи.

– Это еще ничего. И ты прав, можно было бы плюнуть и растереть, мы ведь, в конце концов, еще и не такие обиды от них терпели. Но тут… всё серьезнее гораздо. Ты только посмотри, Гера, во что они превратили человека! Неужели это слащавое, бесполое, малахольное ничтожество и есть то, к чему мы шли столько тысячелетий? Это же казус, насмешка, это черт знает что такое! И ладно бы этот человек только у них восторжествовал – не-ет! Они ведь его поставляют на экспорт, саму идею этого человека, образ его. Потому что для них историческая задача – весь мир изменить по своему образу и подобию. И этот новый человек уже среди нас, и мне нужно перед ним потесниться, и тебе, между прочим, тоже… Разойдись – перл творения идет! Я давно убедился, Гера – Европу могут исцелить только танки, и эти танки могут быть только нашими. Потому что для нас эта дорожка уже протоптанная, да и зла мы от них больше всех вынесли… В каком-то смысле мы новые варвары, которым суждено разрушить Рим. Разница в том, что мы не за римскими сокровищами пойдем, как вестготы – мы пойдем, чтобы не дать им окончательно прикончить человека.

– Кровожадно.

– Да ну! Ничуть не кровожаднее, чем их Drang nach Osten. Но я тебе так скажу: они и сами будут рады, если мы на них нападем. Это часть нашего морального оправдания – их собственная радость по этому поводу.

– Как это? – уставился на него Герман.

– Буквально так. Они ведь столько этого ждали от нас, столько верили, что мы только о том и мечтаем, как бы напасть. Что мы всю свою историю только к этому и готовимся! А если и не нападаем, то только от страха, от вечной своей славянской неуверенности. Для того и создавался этот их атлантический альянс, чтобы поддерживать в нас этот страх – страх первого шага, – и все другие альянсы тоже. Они никак не могут понять, у них в голове не укладывается, что мы и не думаем нападать, что у нас другая психология – обороняющихся. Но потому, может быть, история до сих пор и стояла на месте, что мы действительно не нападали. Первые, по крайней мере… Чтобы переломить ход истории, нам придется изменить наше сознание. Поэтому я и говорю, что они будут рады – исполнится их вековая мечта! Ты пойми, они ведь сейчас в настоящем отчаянии, несмотря на всё свое показное счастье – у них все ориентиры потеряны. Потому-то и пол меняют, и другие причуды выдумывают – потому что больше не знают, чего им хотеть. А тут спасение, да еще какого масштаба – как же, Ганнибал у ворот! У них начнется настоящий духовный подъем… Все самое лучшее и молодое, что там еще осталось, встанет у нас на пути. Жертвенность! Рядовой Райан! Наконец все будет как в голливудских фильмах, на которых они воспитаны. Но это и хорошо! Ты скажешь, что я брежу, но я тебе вот что отвечу: кончится тем, что лучшая западная молодежь, все эти рядовые Райаны и Джейн начнут массово на нашу сторону переходить – как только увидят, что мы не захват, мы пробуждение им несем! От этого гнусного морока, в котором они столько лет прожили. Кончится тем, что они возлюбят своего врага, потому что этот враг заставит их вспомнить, кто они.

– Так вы, оказывается, хотите помочь Европе? – спросил Герман, внимательно разглядывая трещину в подоконнике.

– Больше чем помочь. Спасти ее. И да, мне хорошо известно, насколько это смешно звучит.

– Лучший способ помочь своему ближнему, – Герман чему-то улыбнулся про себя, – это оставить его в покое.

Смольников хмыкнул, сделал глоток и, не отрываясь от кружки, посмотрел на него с веселым прищуром, как опытный игрок на дилетанта, сделавшего неловкий ход. Вообще, в этот вечер он был в ударе и находился в том состоянии интеллектуального возбуждения, в котором легко громил своих оппонентов, свободно жонглируя цифрами, цитатами и теми обоюдоострыми фактами, которые можно, при желании, привести в защиту любой теории.

– А я знаю, кого ты цитируешь. Это Фукуяма. Тот, кто прикончил историю. Все это, конечно, здорово, красиво и очень гуманно. Но… В том-то вся и штука, что это ближний не оставляет меня в покое. Ближний велит мне сидеть ровно и никого не трогать, а сам постоянно сует свой нос в чужие дела. Ближний следит за мной в интернете и прослушивает мой телефон, он знает каждое мое слово, каждую мысль… Помнишь про Сноудена?.. Ближний бомбит неугодных и всюду, где может, насаждает послушные ему правительства – особенно там, где не умеют сбивать его самолеты. Ближний до того обнаглел, что только себя и считает вправе хоть что-нибудь решать. Возьми хоть в сфере нравственности – словечко паршивое, не люблю, но ладно, пусть его: нравственность. Тут у них притязания особенно