Археологи - Вячеслав Викторович Ставецкий

широкие, и это, может быть, еще похуже бомб… Ближний не решает, например, какое порно смотреть моему ребенку, но он решает, что ему можно его смотреть. Ближний не решает, стоит ли моему ребенку пробовать коноплю, но он решает, что он может ее попробовать. Ближний не решает, какого пола быть, допустим, моему сыну, но он решает, что он может стать девочкой. Если захочет, конечно. Но он наверняка захочет, потому что они постараются его убедить. Ты, наверно, опять усмехнешься и скажешь, что у меня-то ведь нет детей. Ну и что ж? Будут же когда-нибудь. И ближний уже занес над ними свою хищную лапу…

За окном послышался нарастающий гул двигателя. Из проулка на площадь въехал бортовой грузовик, вроде армейского, с массивной вытянутой кабиной. В кузове покачивались головы в шлемах – не то гвардия, не то полиция, в темноте было трудно разобрать. Десятка два темных полированных икринок, плотно сгруппированных вдоль бортов, тускло блестели в лунном свете. Бог знает, что этому отряду могло понадобиться здесь в столь неурочный час; впрочем, судя по тому, как двигалась машина, водитель, вероятнее всего, просто заблудился, плутая по улицам. Порыкивая двигателем, грузовик въехал на середину площади, медленно развернулся, описав невразумительную петлю, резко увеличил скорость (головы в касках покачнулись) и скрылся в ближайшем переулке. Смольников бесстрастно проводил его глазами.

– В сущности, вся борьба за мировое господство – это великий спор о детях, – заговорил он снова, поудобнее усевшись на подоконнике. – Ну что эти западники и либералы могут мне навязать? Ничего, я просто усмехнусь и пройду мимо. И они тоже – посмеются и скажут: «Фу, Смольников, иди ты со своим коммунизмом», и пойдут своей дорогой. И если бы так, то еще можно было бы ужиться, они где-нибудь в своей Калифорнии, а я у себя в Турске, ну и дело с концом. Главное – не замечать друг друга, а там уж как-нибудь проживем. Но в том-то вся и проблема, что есть же еще и дети. И как они не могут смириться с тем, что мы наших детей будем, с их точки зрения, в рабстве воспитывать, так и нам невыносимо, что тамошним детям будут какую-нибудь квир-теорию впаривать, и что два жеманных крашеных гея придут забирать в детский дом маленького трехлетнего симпатяжку. Ни нам, ни им – невыносимо, понимаешь? И вот тут как раз точка, за которой невозможно договориться. А за этой точкой – война… Скажешь опять, я брежу? Но вспомни хотя бы про их недавние вторжения. Ведь они же ясно показали, что никого просто так в покое не оставят. Уже в двадцать первом веке показали, который ты так хвалишь за гуманность. Сами, понимаешь? Первые! То есть подали нам пример и тем самым сняли с нас моральную ответственность. Потому что если им можно вторгнуться, скажем, в Ливию, то почему бы нам не вторгнуться в какое-нибудь сказочное Саксонское королевство? Ведь в Саксонском королевстве тоже есть дети, наши будущие соседи по планете, и нам небезразлична их судьба. Только правда, Гера, все-таки на нашей стороне, потому что мы хотим не нефти саксонских детей – Запад и об этой, чисто практической цели никогда не забывал, – мы хотим с ними общей судьбы.

– Ну хорошо, допустим, завоевали вы вашу Англо-Саксонию (то есть, прости, не завоевали, конечно – освободили), допустим, побратались с саксонскими детьми и даже объяснили им, что танки на улицах их городов – это все временно, не всерьез, что потом вы переплавите их (танки, разумеется, не детей) на сеялки и молотилки… или что там обещают в таких случаях? А что потом?

– Этот вопрос ты уже сегодня задавал, – спокойно выдержав сарказм, заметил Смольников. – И согласись, его можно задавать до бесконечности. Но я тебе отвечу. Сообща с саксонскими детьми строить новый мир, вот что! Справедливый и безопасный. Только не на словах, как у либералов, а по совести. Мир, в котором самолеты не врезаются в небоскребы – ни в наши, ни в саксонские. Вместе бороться с преступностью. Восстанавливать леса. Дыры озоновые штопать. Спасать планету от голода и нищеты. Да мало ли что? Работы надолго хватит, об этом можешь не волноваться.

– Охотно верю. Ну а… – Герман не удержался от улыбки. – Потом?

– Да что ты заладил – потом-потом? – сказал Смольников без раздражения, но уже с легкой и как бы напускной досадой. – Победа над смертью – силами науки и медицины. Освоение космоса. Только скажи, что тебе это неинтересно, и я отвечу, что ты лицемер или что у тебя нет сердца. Да только соврешь ты, если скажешь. Всех этих вещей, кстати, можно добиться только коллективными усилиями, никакой твой анархо-индивидуализм в этом человечеству не помощник.

Герман удивился, услышав такое определение своих взглядов, но подумал, что Смольников, может быть, где-то и прав. Он, впрочем, уже довольно плохо соображал – глаза его смыкались, в голове занимались первые, пока еще смутные зарницы сна. Смольников же, который, казалось, не ведал усталости, спокойно продолжал:

– На Западе если и изобретут бессмертие, то для нескольких миллиардеров, если и завоюют космос, то исключительно для белых западных мужчин. При Советах же туда и монголы летали, и поляки, и все это, заметь, за наш счет. Мы остро чувствуем свое единство со всеми людьми на земле. Так вот.

3

Смольников просидел у Германа три дня, до тех пор, пока у него не появилась возможность перебраться в другое безопасное место. Все это время они почти неотлучно провели в квартире, но днем говорили мало и так же мало замечали друг друга. Герман писал курсовую, а Смольников лежал на диване и переписывался с товарищами, выпросив для этой цели его телефон (свой он отключил, уверившись почему-то, что его пасут). Но вечером разговор сам собою возобновлялся, и Смольников продолжал толковать о мировой революции и грядущем процветании человечества под властью новых большевиков. Герман чувствовал себя членом клуба заговорщиков. Этому отчасти способствовала атмосфера: вечером в округе выключали свет (в центре проводили плановый ремонт подстанции), и о будущем мира Смольников говорил в кромешной темноте. Всякий раз он начинал с того места, на котором остановился накануне, отчего возникало ощущение непрерывности этого непомерно раздувшегося разговора. Вообще, было видно, что он давно уже обдумал эти мысли, взвесил их и действительно ясно представляет себе будущее, о котором говорит. Герман с интересом слушал, не перебивал. Не потому, разумеется, что соглашался с ним. В речах Смольникова была какая-то сумасшедшая энергия неправоты, разрушительный задор, буйное апокалиптическое